Чтение онлайн

— А то съедят? — неудачно съязвил Дарик, представляя как рабы полезут драться хоть на того же Митрасира. Тут-то их жизненный путь и закончится.

Хамид на остроту лишь покачал головой и оставил Борагуса в покое, повторив напоследок, известную бединскую поговорку, гласившую, что верблюда лучше привязывать. С Дариком он в этот день больше не разговаривал. Хамид боялся ийланов и шутка Борагуса о съедении задела старика за живое. Чтобы хоть как-то загладить обиду, Дарик выбрал подходящий момент и на одном из привалов подкатил к лекарю, попросив простить его, неуча, и снизойти до него, научив бединской грамоте. А если еще и писать на бединском научит, то будет вообще красота! Всё это полуорк снабдил изрядной долей тонкой лести, которая старику пришлась по вкусу.

— А ты хитрее, чем кажешься, мхаз. — Выдал он в ответ на просьбу полукровки. — И льстишь почти как царедворец. Где ты этому научился? Ладно уж… не знаю зачем тебе это надо, но я с удовольствием обучу тебя письму и чтению. Грамотность ещё никому не вредила.

Времени Хамид терять не стал и приступил к первым урокам этим же вечером. Борагус как школяр, старательно зубрил бединские загогулины, которые те использовали вместо букв, учась отличать их друг от друга по завитушкам. Дело оказалось сложным и хитрым, зато вечера теперь проходили с куда большей пользой для Дарика.

____________________________

[1] Теббад — сильный сухой жгучий ветер, несущий тучи песчаной пыли. Не такой опасный как самум, но тоже малоприятная штука.

[2] Устад — (бедин.) мастер. Уважительное обращение к более знатному человеку в Атраване. К старшему ещё и по возрасту, используется обращение «устад-ока».

Глава 8. Сказки не оживают

Как только хаммад встал на ноги (это произошло быстро благодаря стараниям Лиллис), он потребовал от Маандиба немедленно отвести его к старшему их селения, для серьёзного разговора, что тот и сделал. Балы были бохмичами салхитской ветви и главным у них был улле, ежедневно читавший проповеди в маленьком убогом бетеле, отличавшимся от остальных хижин земледельцев только своей внутренней обстановкой, с обилием циновок на полу, плетёной перегородкой — делившей «молельный зал» на мужскую и женскую половины, да высокой деревянной тумбой, на которой возлежал священный для каждого бохмича Хтабанс. Насколько ас'Хазир знал, все бетели бала выглядели точно так же, не зависимо от размеров их деревни, так как они пренебрежительно относились к роскоши, считая, что она только отвлекает их от общения с Аллуитом. Сораху такой аскетизм нравился, так как этим бала напоминали его самого. В его жизни никогда не было такого имущества, которым бы он по-настоящему дорожил. Зачем оно ему, ведь перед Аллуитом человек предстаёт голым — таким же, каким он рождается на свет и ценить следует только то, что очень трудно (или невозможно) заменить. Например, воспоминания или чувства, ведь если они утрачиваются их невозможно найти повторно.

Священника в «храме» не нашлось и его отправились искать за бетелем, где и обнаружили смиренно пропалывающим свои грядки. Вопреки ожиданиям, он не был стариком, но производил впечатление засушенного дерева: сухое костистое телосложение, жёсткое обветренное лицо и белёсая бородёнка, которая топорщилась в стороны, как сухая трава. Сораху и ранее доводилось слышать, что по законам бала, каждый правоверный обязан два часа в день уделять физическому труду, не зависимо от своего положения. Теперь он это увидел. Вот почему бала всегда сильны и крепки, и редко заплывают дурным жиром. Вот и улле, увидев гостей, с сожалением отложил мотыгу и повёл Маандиба и Сораха в соседствующий с бетелем квадратный дом — единственное двухэтажное строение в деревне, с выбеленными до синевы стенами. Заведя их в внутрь, он собственноручно налил им в глиняные чашки простой тёплой воды, от которой жители пустыни не имеют привычки отказываться. Пока Маандиб пил мелкими глотками, смакуя свою порцию, Сорах справился со своей и, поставив чашу на стол, принялся осторожно рассматривать здешнего улле.

— Что привело тебя, Маандиб? — спросил хозяин, дождавшись, когда его гость напился.

— Вот он, та причина, по которой я оторвал вас от дел улле-Ясур. — Извиняющимся тоном сказал брат Лиллис, для наглядности подтолкнув Сораха к улле. — Этого человека я подобрал в пустыне неделю назад. И он хочет вам кое-что рассказать, думает, что очень важное, хотя по мне, так он просто перегрелся на солнце.

— Вот как? — улле названный Ясуром бросил взгляд на неловко мнущегося кочевника. — Ну, тогда я слушаю тебя, Сын Пустыни.

— Я… — Сорах, замялся. Он мог себе представить, как смешно сейчас выглядит в глазах священнослужителя. — Я был в селении ваших соплеменников на Север отсюда… и… увидел, что оно обезлюдело. В нём больше нет живых.

— Источник иссох? — уточнил улле.

— Нет. Оно всё вымерло в прямом смысле. — Сорах вдруг перестал бояться, что его поднимут на смех и по мере того как он говорил, голос его делался всё увереннее. — И это не мор, — поспешно добавил он, видя, что улле-Ясур открыл рот для нового уточнения. — Я видел пустые дома и брошенные в песок вещи, но не находил ни единого следа их хозяев пока не откинул крышку с источника в деревне. Там лежало два трупа, они как будто спрятались там, когда ещё были живы.

Улле нахмурился, отчего его лицо стало походить на сушёное яблоко, и приподнял бровь, одновременно недоверчиво прищуриваясь. За спиной Сораха хмыкнул Маандиб, сопровождая свой смешок неким неразличимым жестом, который хаммад не увидел, но почувствовал. Мол, он-то этого бреда уже накушался до отвала.

— На их телах не было никаких ран, улле и их не тронули трупоеды, но у них не было глаз. Это может быть только колдовство! Во все времена был только один колдун, способный убить человека даже не видя его, а потом прийти, найти и забрать мёртвое тело. Имя ему Зулл Саракаш! — выпалив имя, Сорах взял короткую паузу, наблюдая за реакцией на него улле-Ясура, но священник был опытным калачом, натренированным держать серьёзное выражение лица какую бы ерунду о дэвах и шайтанах под кроватью он бы не выслушивал. — Вы… не слышали о Саракаше?!

— Конечно же, я слышал о нём. Он жил в Атраване во времена между Иссой и Амаэлем. Саракаш был жестоким царём-колдуном и Аллуит покарал его, когда тот в гордыне своей вознамерился погасить Луну и Солнце, погрузив мир в вечную ночь. Но, почему именно он?

— Только он и его слуги убивают таким образом! — с уверенностью заявил ас'Хазир. — Я шайрун — певец, сказочник, я знаю много легенд и пою людям о былых временах. И во всех песнях и легендах говорится о том, что его слуги находят селения, убивают их жителей, а потом приходят и уносят с собой их тела, скрываясь в глубине песков, где оживляют их, превращая в своих вечных рабов…

— Я не про это. — Покачал головой улле. — Это ведь могут быть просто бандиты, которые решили поразвлечься и попугать слабых духом и в вере людей, играя на их страхах.

— Но…

— Не позволяй суевериям взять верх над собой.

— Это не суеверия! — сдавленно зарычал Сорах ас'Хазир, едва сдерживая желание сгрести улле за грудки и начать его встряхивать, как фиговое дерево. — И я не сумасшедший! Он существует и накапливает силы сто, двести, триста лет, чтобы снова вернуться, как он уже не раз это делал! Его слуги не успокоятся, пока не опустошат всю округу и если они доберутся сюда, вас не спасёт ни что! Даже бежать будет уже поздно.

— И что же ты предлагаешь нам делать? — сделав вид, что не заметил раздражение пустынника, вкрадчиво поинтересовался улле-Ясур. — Бросить всё и, схватив жён и детей немедленно бежать в пустыню от одного призрака древнего колдуна? — на этот вопрос Сорах ответить не смог, а улле и не ожидал, что ему что-нибудь ответят. — Спасибо, что донёс нам эти вести, а теперь вот тебе мой ответ. На всё будет воля Аллуита — Милостивейшего и Милосердного! А теперь ступайте — мне ещё лунки до полудня успеть сделать надо.