Чтение онлайн

– Бионические усилители слуха. И постоянная связь со спутником.

– Шутите?

– Я лишен чувства юмора. Мой отец-грек, скрипач, и мать-француженка, пианистка, к пятидесяти оба совершенно оглохли и носили слуховые аппараты. Конечно, тогда они были простейшие, аналоговые, а теперь цифровые. Мне больше нравится французское слово – num'erique [15] . Оно, по-моему, образнее и не отсылает к иному значению, как английское – к пальцам [16] .

Аростеги повернулся к Наоми, поднял руки, пошевелил пальцами – короткими и крепкими, а затем вытащил из левого уха слуховое устройство и подержал перед собой, чтобы Наоми сделала снимок. Изящная серебристая капсула – под цвет волос Аростеги – помещалась за ухом, прозрачная пластиковая трубка с тончайшими проводками внутри соединяла ее с прозрачным же вкладышем – два скрепленных полушария, похожие на крошечную медузу, – который вставлялся в ушную раковину.

– Это “Сименс”. Немецкий, конечно. С настоящими ушами не сравнить, но очень хороший.

Аростеги аккуратно вдавил вкладыш обратно в ухо и снова принялся за готовку.

– Наш разговор напомнил мне об одном замечательном семейном анекдоте парижских времен, когда моя мать готовила обед и, поправляя заколку, случайно выдернула из уха слуховой аппарат, уронила в буйабес и не заметила. А я его съел.

Предавшийся воспоминаниям Аростеги затрясся от смеха.

– Родители, как вы понимаете, несколько обеспокоились, ведь батарейки содержат токсичные вещества. К тому же слуховые аппараты были гораздо больше размером. Однако тогда врачи не имели возможности достать из меня эту штуковину, не причинив серьезного вреда моему юному желудку и кишечнику, поэтому мы просто сидели и ждали неизбежного. Мама сочла весьма неудобным так долго ходить глухой на одно ухо, и ей в конце концов выдали новый аппарат, лучше прежнего.

Увеличив последний снимок, Наоми рассматривала скулу Аростеги – очень красивой формы, портило ее только светлое пигментное пятно, и девушка вспомнила своего деда-дерматолога, который говорил, что, когда человек стареет, его кожа становится рассадником самых необычайных форм жизни. “И тогда начинайте пользоваться тональным кремом, – добавлял он, – бороться с ними бесполезно. Уж больно их, зараз, много”.

– Вы всегда бреетесь по вечерам? – поинтересовалась Наоми.

Она задавала вопросы отчасти для того, чтоб Аростеги повернулся и можно было взять лицо профессора, интересовавшее ее все больше, в новом ракурсе.

– До вас я неделю ни с кем не разговаривал. Даже поразился, как неприлично выгляжу.

– Вы выглядите как шеф-повар французского трехзвездочного ресторана, который готовит у себя дома.

– Плохо дело. Я ведь больше не готовлю ничего французского. Только японское. Пытаюсь во всяком случае. Мой друг Мацуда-сан – замечательный повар. Я учусь у него, но пока умею только самое простое. А он готовит очень изысканные блюда, изысканные и сложные.

– Профессор Мацуда? Мне показалось, он вас сторонится.

– Да, на людях. Но не в личном общении.

– Он, видно, хороший учитель. Вы даже держаться начали как японец. И похоже, свое дело знаете.

– Да. Вы тоже.

– Серьезно?

– Людоед Аростеги готовит пищу. Затем людоед Аростеги поглощает пищу. За такие снимки кто угодно заплатит.

– А как насчет видео? – Наоми приподняла D300s в правой руке. – Эта штука снимает неплохое видео. Подходящий микрофон и наушники у меня тоже есть.

– Может быть. Когда познакомимся поближе. К тому же я должен посоветоваться со своими адвокатами. Ваше появление уже и так их разозлило. Появление некой Наоми. Юристы делают ставку на отсутствие договора об экстрадиции между Японией и Францией, но есть некоторые щекотливые обстоятельства, которые усложняют дело. Общественное мнение и возмущение для меня очень опасны.

– Насчет снимков людоеда вы, конечно, правы. Они произведут сильное впечатление. Однако вы не против? Не возражаете?

Аростеги повернулся к ней и указательным пальцем сдвинул в сторону уголок рта, обнажая зубы. Вид у него при этом был комичный и одновременно жутковатый. Встревоженная Наоми опустила фотоаппарат. Аростеги вынул палец изо рта.

– В глубине людоедской пасти. Не хотите сделать снимок?

– Вы сами-то хотите?

– Хочу.

Он снова растянул пальцем рот. Наоми быстро сменила объектив – поставила самый мощный широкоугольный – и принялась снимать: максимально приближала, визуально растягивала, искажала лицо и рот Аростеги. Тот позировал серьезно, старательно, полностью обнажая и как-то порочно оголяя десны и зубы – хорошие, красивые, лишь слегка пожелтевшие от табака. Наоми опустила “Никон”, посмотрела на экранчик. Снимки получились будоражащие.

– Хватит на сегодня, – сказала она наконец. И потянулась за саке.

– Скажите: Ари.

– Хватит на сегодня, Ари.

Она осушила чашку и налила себе еще.

Дверь в спальню в подвальном этаже приоткрылась, луч света хлестнул Натана по лицу, разбудил его, еще одурманенного сном, еще грезившего, что он маленький мальчик, которому c вечера надели на голову белые трусики, чтобы от мокрых волос не намокла подушка, – они придумали это вместе с мамой, ведь она всегда купала сына перед сном. Когда мальчик просыпался, трусики – старые, протертые на поясе до резинки – всегда чудесным образом исчезали, а его волосы были сухими, как и сейчас. Каким-то причудливым и совершенно неприличным образом несказанной сладостью этого сна наполнилась и явившаяся в дверном проеме зловещая тень – помедлив в проходе, она гибко скользнула через порог и мимо туалетного столика. Приблизившись к Натану, тень слилась с комичной фигурой крадущегося на цыпочках Ройфе.

– Натан? Ты спишь?

Гнусавый голос доктора мгновенно нейтрализовал сладость, Натан скис и ощутил легкое раздражение – видимо, так Ройфе действовал на него по умолчанию.

– Вообще-то да. А не должен?

– Тогда просыпайся, хватай фотоаппарат и пошли. Я, конечно, хотел сначала как следует подготовиться, но все уже началось, так что не будем упускать момент.

– Момент?

Ройфе с легким раздражением закивал головой.

– Самое время понаблюдать, как это загадочное существо ведет себя по ночам. Поднимайся, мальчик мой.

Натан по-прежнему чувствовал себя маленьким мальчиком в своей детской спальне; пижама и тапочки, которых он никогда не носил, будучи взрослым, усиливали иллюзию, делали ее осязаемой. Белые тапочки с эмблемой “Крийона” – изящной золотой буквой C, украшенной короной и лиственным орнаментом, разумеется, дала ему Наоми – она ведь знала, что там, где останавливается Натан, бесплатных тапочек не выдают; а скучную фланелевую пижаму в полоску с большими пластиковыми пуговицами белого цвета он купил сам в супермаркете “Хадсон Бэй” и намеревался выбросить сразу же по выселении из хостела Ройфе. Мысль о том, чтобы спать голым в подвале под тонким свалявшимся акриловым пледом, вызывала отвращение. Однако же именно в этом защитном костюме – пижаме и тапочках – Натан пробирался теперь в некое необыкновенное и неведомое место, следуя за Ройфе по темному дому, где тут и там подстерегали предательские, скрытые от глаз светильники. В гостиничных шлепанцах, которые были ему велики, Натан крался вверх по тиковой лестнице, цепляясь за рейку кованых перил – тоже с лиственным орнаментом а-ля модерн, а Ройфе шепотом рассказывал ему, что планировка комнат на третьем этаже, куда они направляются, “не соответствует нормам”. Застройщик ухитрился сделать так, чтобы строительная инспекция приняла дом не совсем готовым, без перегородок между комнатами третьего этажа, а затем преподнес покупателям дома сюрприз – великолепное, красиво оформленное большое помещение со сводчатым потолком и слуховыми окнами – “пространство для архитектурных экспериментов”. Теперь означенное пространство находилось в безраздельном владении Чейз Ройфе. Натан шел за доктором, но одновременно в детских тапочках-мокасинах крался вниз по лестнице вместе с худенькой, тонконогой сестренкой Шелли – освещая себе путь мощными фонариками Eveready с корпусом из хрома и алюминия, они ранним утром держали путь в гостиную, которую почти целиком занимали пианино и рождественская ель, увешанная самыми ходовыми украшениями, по сути вовсе не связанными с Рождеством: леденцовыми тросточками, оленями, феями, мишурой, ватным снегом и пряничными звездами. Под елкой стояли коробки всевозможных размеров и форм – именно они, конечно, и были целью предпринятой операции. Натан отправил Санте телеграмму на Северный полюс, и Санта его не подвел, угодил еще как.

Потом они расположились внизу, на кухне, и в этом, думалось Натану, была своя извращенная логика. Ройфе сидел на табурете с коваными ножками, похожем на паука, елозил и раскачивался в каком-то экстатическом возбуждении; стол-остров, чью обширную, безупречно гладкую гранитную поверхность нарушал единственный изъян – раковина из нержавейки с двумя чашами разного размера, он избрал рабочим местом для проведения “первого оперативного совещания”. Натан сидел рядом на таком же стуле, но не раскачивался, а листал сделанные за последний час фотографии – ноутбук стоял перед ним на каменной столешнице. Электронные часы, которых Натан насчитал в кухне четырнадцать штук (в том числе на своем “Макбуке Про” и фотоаппарате, лежавшем рядом с ноутбуком, а также дверце морозилки холодильника SubZero, кухонной плите Wolf, духовом шкафу Jenn-Air и на руке у Ройфе – старенькие, дешевые, нелепые, с пластиковым браслетом), показывали от шести до девяти минут пятого.