Вера на марше
Шрифт:
Вскоре после издания в 1886 году Ч.Т. Расселлом первого тома «Рассвета тысячелетия», который назывался «Божий план веков», был проведён конгресс в городе Аллехейни (штат Пенсильвания) по случаю ежегодного празднования смерти Христа. В те времена, когда проходили первые конгрессы, был обычай проводить встречу, на которой любой присутствующий вставал и давал, как мы называли, свидетельство. В некоторых случаях присутствовал сам Расселл и принимал участие во встрече, поощряя новых из других городов присоединяться к высказываниям. Это вызывало отклик со стороны постоянных посетителей, но никто из приехавших не соглашался быть добровольцем, хотя присутствовало довольно много новых.
Однажды после начала встречи пожилой человек заглянул в зал через дверной проём, оглянулся, выпрямился и зашёл. Хотя в конце зала всё ещё было несколько свободных мест, он направился вперёд и сел там. Расселл посмотрел на него. Можно было безошибочно сказать, что он приехал издалека. Его одежда была достаточно пыльной, и у него был маленький свёрток личных вещей, который он аккуратно поставил под сиденье. Какое-то время он сидел тихо, слушая различные свидетельства. Потом он, наконец, поднялся.
Председатель удивился: «Что он собирается сказать?». Но, поощряя посетителей давать комментарии, он подумал: «Что ж, это встреча Господа, и поэтому мы дадим ему шанс». Ему не пришлось долго ждать.
«Ну, я здесь!» — начал незнакомец. Это вызвало смех. Это было естественно, но старик хотел, чтобы каждый понял, что он рад быть здесь.
«Сейчас я не собираюсь много говорить, — продолжил он, — я только что прибыл в город. Я приехал из Новой Англии, и мне пришлось сделать несколько пересадок, чтобы добраться сюда. У меня было около часа, и я подумал, что мог бы раздать несколько трактатов людям на платформе. Я заметил, что несколько человек стоят около вагона и все смеются, и я подошёл к ним.
Я спросил: «Почему все так возбуждены?»
Они указали на козла в клетке вагона.
«Что такого с козлом?»
«Ничего. Они просто не знают, куда его отправить, вот и всё».
«Но разве на нём нет ярлыка?»
«Когда он отправлялся, на нём был ярлык. Но он проголодался и съел его. Теперь они не знают, что с ним делать».
«Итак, друзья, — сказал старик присутствующим, — меня зовут Джордж М. Кэллогг. Я диакон пресвитерианской церкви, и теперь я — точно, как этот козёл. Я получил экземпляр этой книги и прочитал её (он вытащил из кармана книгу «План веков» и поднял её), я похож на того козла. Когда-то у меня был ярлык, но я съел его, и теперь я не знаю, кому я принадлежу, поэтому я пришёл сюда, потому что я хочу это выяснить».
Всё это побудило всех начать высказываться. Вдохновлённые рассказом Кэллогга многие из присутствующих воспользовались возможностью рассказать о себе и сказать, что они были в таком же положении. Они были методистами, баптистами и пресвитерианцами, но их ярлыки тоже исчезли, и они тоже хотели знать, кому они принадлежат. Ещё до того как окончился конгресс они все и Келлог, как один, выяснили, что в течении многих лет они жили как верный раб в служении Иегове.
Как и у Чарльза Расселла, моё сотрудничество с течением началось в молодости, как я уже упоминал. Я тоже искал путь служения Богу угодным ему образом, и хотя моё первое знакомство с учениями и деятельностью Свидетелей Иеговы принесло мне много радости, это потребовало настоящего изменения мышления.
Я родился 2 июля 1877 года в Канаде. Оба моих родителя были строгими пресвитерианцами и активными членами церкви. Однако я попал в католическую среду в Новой Шотландии, где не было пресвитерианской церкви, лишь католическая. У нас был зал в городе, в котором мы проводили воскресную школу и встречи для молитв, и в этом заключалась наша религиозная деятельность. Это было в трёх или четырёх милях от постоянной пресвитерианской церкви, и церковь была единственным местом, куда мы ходили. Как самый младший, я не много знал о Библии, но у меня было большое почтение ко всему, что имело отношении к церкви. То, что мне говорили мои мама и папа, я воспринимал, как истину.
Мой старший брат сомневался и, в конце концов, сильно шокировал нас, мальчиков, сознавшись по секрету, что он — агностик. Он сказал: «Если и существует Бог, то он отличается от того, что о нём говорят кальвинисты. Я не верю тому, чему они учат о предначертанности. Если Бог отправляет некоторых людей на вечные муки, а других — к небесной славе ещё до их рождения, есть ли в этом хоть какая-то справедливость? Потом они говорят нам, что те, кто на небесах, поют Богу хвалу, и вот почему он забрал их туда: потому что ему это доставляет удовольствие. Всё, что я могу сказать, — это, что, должно быть, он наслаждается стонами тех, кто страдает в аду, больше, чем пением тех, кто в раю, потому что он берёт на небо лишь малое стадо, но они утверждают, что он посылает миллионы в ад. Я не могу верить в такого Бога».
Это привело меня в ужас.
Я никогда не был по-настоящему активным в моей религии до тех пор, пока в моей семье не произошла настоящая трагедия. Когда мне было лет тринадцать, однажды зимой я с моей младшей сестрой в воскресный день пошёл кататься на санках. Мы сильно вспотели. На следующее утро моя сестра слегла с дифтерией. Они называли эту болезнь бронхиальным крупом. В понедельник вечером она умерла.
Для меня это было сильным шоком. Я сказал: «Жизнь коротка и хрупка. Если то, что мы делаем здесь влияет на то, что будет потом, тогда мы будем большими глупцами, если не будем посвящать наше время служению Господу теперь с надеждой получить что-то лучшее в вечности. Что до меня, я собираюсь занять эту позицию и делать то, что, как я думаю, будет приятно моему Господу».
В нашем городке было лишь несколько мальчиков-пресвитерианцев, и они не понимали, почему я вдруг стал таким религиозным. Несмотря ни на что, я придерживался этого и делал лучшее, что я мог, чтобы служить Господу, как мы понимали это в моей церкви.
Когда мне исполнилось шестнадцать, я решил стать проповедником. Я ходил в школу, которая была далеко от моего дома, готовясь посещать теологические семинары. По некоторым неясным для меня причинам я страдал от нервного расстройства, и мне нужно было успокаиваться. Я приходил домой обескураженным и с разбитым сердцем, не зная, что делать. Но мой отец был очень рассудительным человеком и никоим образом не вычитывал меня, но спрашивал, что бы он мог для меня сделать. Он дал мне немного денег, и я поехал в Бостон, штат Массачусетс.
Находясь один в большом городе, я не был уверен, что мне делать дальше. Но я специально исследовал всё вокруг, чтобы видеть, что я мог найти на пути религиозной жизни.
Вскоре после моего приезда Дуайт Л. Муди и его товарищи Аира Дэйвид Сэнки, Френсис Мерфи и Сэм Джонс приехали в город, чтобы поддержать возрождение. В течении двух недель Муди выступал дважды в Тремонт Темпл, и для меня было по-настоящему волнующе видеть, как большие толпы идут в церковь. Их цель заключалась в том, что они хотели «предать себя Богу» и быть спасёнными его милостью.
Как хорошо я помню суматоху, которая царила в моём молодом уме в то время, когда я старался серьёзно рассмотреть все последствия такого ответственного шага. Однажды ночью я не мог заснуть глубоко за полночь, без конца вертелся, стараясь освободить свой разум от всех природных удовольствий жизни. Я по природе своей был счастливым человеком, и шутки и смех были частью моего существа. Смогу ли я отказаться от всего этого, думал я. Религия и религиозная жизнь в моём понимании представлялись строгими, набожными лицами, которые не сочетались с легкомыслием. Мне говорили, что Иисус никогда не смеялся, но он часто плакал. Я знал, что я не смогу быть по-настоящему счастливым, если я буду служить Богу таким образом.