Чтение онлайн

…В кафе социалистов было, как всегда, людно. Обсуждалось предложение: собрать всех баррикадистов и грозно продемонстрировать правительству их численность. Впрочем, были и сомневающиеся. Сазонов же и еще немногие с жаром говорили о славе, которая ждет участников этой акции.

— Но ведь они пойдут под пушки гвардейцев! — в числе прочих возражал им Александр.

Ему заметили в ответ, что спокойнее писать дома скептические пассажи. Общее мнение склонилось все же наконец к проведению манифестации.

— Так ты пойдешь? — спросил его, когда расходились по домам, Сазонов.

— Кто же сказал, что я никогда не делаю глупостей, — вздохнул Александр. Он должен был подчиниться решению большинства.

— Вот таким я тебя и люблю! — заключил Николай Иванович.

И вот манифестация. Десятки тысяч людей с недоумением на лицах толпились на бульварах. Никто не знал, что же делать дальше. Построились и с «Марсельезой» двинулись к национальному собранию. Как вдруг им загородили путь драгуны и отрезали половину колонны. И все же в силе оставался приказ повстанцам не применять оружия.

Драгуны рубили плашмя, а при малейшем сопротивлении — остриями сабель. Оратора, видел Александр, стянули с уличной тумбы с перешибленным прикладами горлом. Раздались поначалу холостые пушечные залпы. Начальник артиллерии Гинах и драгунский капитан Форестье хотели обойтись без крови. (Они будут расстреляны после версальского процесса.) Затем по манифестантам ударила прицельная картечь.

Герцена, едва увернувшегося из-под копыт лошади, выхватил из толпы молодой литейщик, знавший его по республиканским митингам.

— Все пропало! — прокричал он. — Пока не перекрыли путь, уходите! — И сам скрылся в боковом переулке.

Уцелевшие к вечеру вернулись на баррикады.

Однако если бы даже эта «процессия растерянности» и завершилась иначе, то что же дальше? Все та же величественная нерасторопность лидера республиканцев Ледрю-Роллена и бурная безнамеренность маленького человека с бравурными жестами — социалиста Блана. Уже сейчас Герцен слишком знает их, чтобы чего-то ожидать от их деятельности. Тесное же личное его знакомство с ними впереди — в Лондоне 1850 года, в среде бежавших туда лидеров разгромленной французской революции.

Между тем на площадях и в фабричных районах продолжались бои. Особенно упорное сопротивление гвардии было оказано в пригороде Сент-Антуане. Работницы там заняли чулочную фабрику и вывесили красное знамя. Их расстреляли из пушек.

Уличная сценка: очень юный гвардеец, почти мальчик, с воспаленными глазами пытался пожинать лавры среди обступивших его знакомых, видимо, возле своего дома. «О н и тоже хорошо… хорошо дрались, — говорил он. — Но и мы заплатили! Сколько их падало… Я сам до дула всадил штык пяти или шести человекам — попомнят!» Он казался пьяным и одичённым кровью. Женщины были бледны и молчали; одобрительно сплюнул дворник. Мальчишка с надеждой, безумно выкатив глаза, смотрел на одобрявшего. Все скорбно разошлись. Юный гвардеец был лет пятнадцати — чрезвычайно «пластичный» возраст. Мальчишка, из которого сделали убийцу…

Герцен молча уклонился от его взгляда и отправился дальше, к Елисейским полям, где он должен был принять участие в митинге. Как вдруг раздался крик из респектабельной подворотни:

— Не пропускайте его, я видел его с мятежниками!

Подоспевшие дворники повели его в комиссариат полиции. Что могло окончиться расстрелом…

Чиновник полиции был крайне насторожен и запросил о нем сведения в русском посольстве. Посоветовал впредь избегать выходить из квартиры.

Дома его ждал обыск. Натали была крайне нервна. И говорила обыскивающим с ненужным вызовом:

— У меня вот там есть несколько занимательных бумаг, пройдемте! — Протянула им хозяйственные счета. Губы ее дрожали.

Те с самым серьезным видом ознакомились со счетами.

Наконец ушли.

Немало обысков пережили Александр и Натали, сразу повеяло прежним…

В их квартире собрались затем русские друзья, живущие в том же доме. Обсуждали происшедшее. Как вдруг встревоженно прислушались: что это?! Был слышен барабанный бой, и вдали раздавались размеренные залпы.

Это расстреливали…

В последующие дни станет известно, что войска республиканской Франции высадились десантом в Италии для подавления Римской республики, завязались бои. В самом же Париже были расстреляны одиннадцать тысяч повстанцев.

Но и тогда, во время гремевших день за днем залпов, ощущались и угадывались размеры катастрофы…

Русские жильцы дома сгрудились у Герценов. Заходилась рыданиями Елена, и билась головой о стену Наташенька. «Генерал» полдня держал ее голову у себя на коленях. У всех были зеленые лица…

Расстрелы продолжались три дня. Мерная канонада и ружейные залпы… «За такие минуты ненавидят, помнят их всю жизнь!» — звучало в такт выстрелам в мозгу у Александра.

Потянулись месяцы без смысла, без окраски.

Вдруг тяжело занемог Тургенев. В Париже была холера. Вспыхнула в тысячных скоплениях арестантов и ссылаемых — город очищали от возможных повстанцев. Началось же это у Ивана Сергеевича так: он вошел осунувшийся, ему нездоровилось. Натали посоветовала ему немедленно выпить побольше содовой воды с вином, ее пили все для профилактики.

— Поздно, — сказал он, — я конченый человек. У меня — она самая!

Герцен отправил семью за город. (Натали и детям нужно было переменить обстановку, сам же он должен был оставаться в городе и видеть дальнейшее, быть свидетелем.) И, оставшись с ним вдвоем, десять дней ухаживал за Иваном Сергеевичем.

Порой у Александра возникала мысль: пусть и у меня то же! Но знал почему-то угрюмо и уверенно, что это еще не та его чаша — которую до дна… Постепенно Тургеневу становилось лучше.

Ему порой казалось в бреду, что он пишет письмо к Полин. «Сударыня! Будьте здоровы, будьте вполне здоровы. «Как бы то ни было» — как говорит ваш муж».

Наконец больной поднялся на ноги.

Маменька Варвара Петровна настойчиво звала его обратно, по своему обыкновению применив крутые меры — не высылала ему денег. За последние месяцы им было получено единственно триста рублей от редакции «Отечественных записок», Иван Сергеевич обмолвился, что они спасли его от голода. Он горд и скрывает безденежье. Окончательно теперь поссорился в письмах с матерью. Решил же он вернуться потому, что его место на родине, он не смог бы писать здесь.