Чтение онлайн

Город кончался внезапно — зеленые поля, которые там и сям пересекали ручьи, начинались сразу же за высокими домами. Трущоб в Лицзяне не было. Здесь не существовало кварталов, населенных преимущественно беднотой. Местные улицы не знали кое-как сколоченных одноэтажных домиков и хибар, сложенных из керосиновых бочек, тюков соломы или ящиков; не было в городе и «нехороших», грязных или немощеных улиц. В Лицзяне не было, как в Лондоне, разделения на Вест-Энд и Ист-Энд — все кварталы города были одинаково ухоженными и аристократичными. В каждом уважающем себя доме держали свиней, однако загоны для них располагались на приличном расстоянии от дома, и хотя свиньям было позволено бродить по всему городу, они вели себя очень воспитанно и никому не мешали. Они старались не затруднять уличного движения и спали в основном на обочинах, согретых солнцем. Свиной навоз никогда не залеживался на улицах — его можно было продать на рынке в качестве удобрения; свиньи, казалось, это понимали, и в городе всегда было чисто. Эти умнейшие животные уходили из дома (в том числе и из моего) рано утром и шли на близлежащие луга пастись или дремать на солнышке. Возвращались они ранним вечером и с хрюканьем пытались открыть двери дома рыльцем. Если их присутствие требовалось раньше, хозяйка (или в исключительных случаях — хозяин) могла всегда позвать их домой, во всю глотку крикнув: «Нонна!» Как и повсюду в Китае, свиньи были для наси главной опорой и гордостью их экономики — и заодно составляли компанию местным домохозяйкам, когда прочие члены семейства отлучались из дому. Блестя глазками, они издавали одобрительное хрюканье и, в знак особой симпатии к этим работящим женщинам, мягко толкали их пятачком.

Таким образом, замощенные и хорошо снабжавшиеся водой улицы Лицзяна были избавлены от пыли и дурных запахов. В качестве топлива для обогрева жилищ и готовки тут использовали уголь и сосновые поленья. Эти товары были главным предметом торговли на рынке и приносили жителям деревень немалый доход. Другим важным товаром были миньцзе — пропитанные смолой сосновые лучины, незаменимые источники света и огня для очага. Поскольку город со всех сторон окружали бескрайние сосновые леса, любой крестьянин мог набрать вдоволь щепок и привезти их в город на продажу либо на лошади, либо на собственной спине — или спине жены. По утрам над городом всегда поднимался столб ароматного соснового дыма.

В Лицзяне не было ни автомобилей, ни карет, ни рикш. Все — богачи и бедняки, генералы и солдаты, независимо от кастовой или классовой принадлежности — ходили пешком. Здесь вам не грозила встреча с миллионером, пускающим пыль в глаза на «кадиллаке» или «роллс-ройсе», или с китайским генералом, с ревом проносящимся на бронированном лимузине по тихим лицзянским улицам. Единство способа передвижения удивительным образом уравнивало между собой все сословия местного населения и способствовало установлению истинно демократических взаимоотношений. Генерал или губернатор, идущий по улице пешком, уже не казался настолько устрашающим и недоступным — с ним мог запросто поздороваться на «ты» даже самый бедный крестьянин.

За городом начинался проложенный годы назад участок автомобильной дороги в Сягуань, которую в итоге так и не достроили, — в горах недоставало мостов, и местами дорогу уже размыли ливневые дожди. Строительство дороги началось по инициативе администрации префектуры, которую, в свою очередь, подталкивало правительство Китая, но в итоге план был успешно сорван усилиями самих наси при посредничестве влиятельных представителей этого народа в Куньмине. Наси хотели отсрочить момент массированного вторжения западной цивилизации. По их мнению, дорога принесла бы их мирному краю больше неприятностей, чем пользы. Маленький городок тут же заполонили бы под видом мелких торговцев, шоферов и механиков толпы китайских мошенников и бездельников — подобно тому, как это случилось в Сягуане. Местная торговля и промышленность не выдержали бы ужесточившейся конкуренции, а городская жизнь подверглась бы разлагающему влиянию извне. Китайская армия и другие правительственные организации начали бы активнее вмешиваться в спокойную и независимую жизнь горожан. Они наверняка установили бы новые строгие порядки и совершенно точно заставили бы всех перейти на никчемные бумажные деньги. Увы — как показали дальнейшие события, предчувствия местное население не обманули. Не стоит думать, что жители Лицзяна имели слабое представление о западной цивилизации. Многие из них ездили торговать в Индию и Бирму, поддерживали прочные торговые связи с Куньмином. В армии Китая служили целые отряды, состоявшие из наси. Местное население горячо поддерживало идею строительства мощной гидроэлектростанции, благодаря которой в Лицзяне и близлежащих деревнях появилось бы электричество, и приветствовало авиамоторное сообщение с Куньмином, однако дорога казалась чересчур разрушительным новшеством.

Крупных фабрик в Лицзяне не было, однако в последующие годы благодаря основанию «Китайских индустриальных кооперативов» в городе стали усиленно развиваться разнообразные мелкие мануфактуры. По всему городу были разбросаны небольшие шерстопрядильные, ткацкие и вязальные мастерские, где вся работа делалась вручную. Многие лавки торговали элегантной обувью и спортивной одеждой в европейском стиле, изготовленной из местных материалов. Мастера-мебельщики из народа миньцзя могли изготовить все что душе угодно — от столика для игры в маджонг до сверхсовременного платяного шкафа. Тибетские сапоги и седельные мешки производились тысячами — на самом деле наиболее качественные тибетские сапоги делались вовсе не в Тибете, их возили туда из Лицзяна. Помимо того, тут мастерили уже упоминавшуюся посуду из меди и латуни, а также необычайно красивые висячие замки из латуни с ручной гравировкой. Благодаря обширной торговле через Тибет во время войны и развитию новых мануфактур Лицзян основательно разбогател, и новые здания вырастали повсюду как грибы.

Когда я приезжал в Лицзян, чтобы осмотреться, люди, с которыми меня познакомили, показались мне милыми и гостеприимными; в мою честь организовали несколько торжественных ужинов и пикник. Поэтому после назначения на должность я ехал в город Прекрасной реки полный приятных иллюзий. Каждая задержка на пути приводила меня в раздражение — мне даже казалось, что наш быстрый караван идет слишком медленно, так не терпелось мне вновь окунуться в ту приветливую, дружественную атмосферу. Я был абсолютно уверен, что после приезда снова буду окружен дружеским вниманием и поддержкой и работа моя пойдет как по маслу. Увы, очень скоро я убедился, что первые мои впечатления не имели ничего общего с действительностью. По отношению к чужакам, приезжавшим к ним на поселение, вне зависимости от их чина и ранга, наси держались грубо, недружелюбно, демонстрируя откровенную неприязнь и крайнюю подозрительность. Я обнаружил, что приехать сюда ненадолго в качестве гостя — одно дело, а обустроиться и работать среди местных жителей — совершенно другое. Особенно недоверчиво они относились ко всем государственным чиновникам, приезжавшим из столицы — Чункина, подобно мне. Они всегда полагали, что столичные чиновники появляются в городе с единственной целью: разведать источник их возможностей и средств и втайне присоветовать начальству обложить их дополнительным налогом или ввести реформы, которые ограничат их привилегии или свободы. Всякий чиновник, рассуждали они, приезжает, чтобы что-нибудь отнять. Возможность, что вдруг найдется чиновник, который будет готов им что-нибудь дать и даже помочь, не рассчитывая на богатое вознаграждение, казалась им непредставимой и абсурдной. Что ж, решили они: новый начальник приехал надолго. Он — лицо высокого ранга, выше, чем префект, так что обращаться с ним необходимо вежливо, но не более того. Давайте объединим усилия и будем незаметно мешать ему работать, в чем бы эта работа ни состояла, — когда он столкнется с трудностями, сам же решит, что лучше уехать. Такова была их логика.

Прошло немало времени, прежде чем я полностью осознал степень хитроумия наси. Они отнюдь не были простыми, невинными туземцами, какими, по мнению некоторых писателей, до сих пор населены отдаленные уголки земного шара. Возможно, такие племена и в самом деле существуют, однако по моему собственному опыту пребывания в одном из мест, которое более чем соответствует определению «отдаленный уголок», и последующих путешествий по Юго-Восточной Азии я пришел к выводу, что милые, неиспорченные аборигены существуют только на страницах романтических книжек. Исследователь или путешественник, проживший с местным народом всего несколько недель или месяцев, не может полностью оценить характер этих «детей природы». Только пробыв среди них долгое время, восприняв их логику, узнав их радости и горести и пожив согласно их обычаям, можно наконец увидеть проблески правды.

Разочарования начались вскоре после приезда. Домохозяева вежливо, но твердо отказывали нам один за другим — к счастью, нам удалось на время поселиться в доме у доктора Рока, давнего и уважаемого жителя города, а потом я каким-то чудом нашел свой дом с привидениями. Впоследствии мы столкнулись с неописуемыми сложностями, пытаясь закупить конторскую мебель. В местных мебельных мастерских ничего похожего не было, а когда мы попытались заказать у мастеров столы и другие простейшие предметы мебели, они не пожелали иметь с нами дела. В итоге всю мебель с величайшими трудностями и за весьма немалые деньги изготовили мастера-миньцзя из Цзяньчжуана.

Далее нам предстояло снискать расположение наших ближайших соседей и завести с ними дружеские отношения. За успешное выполнение этой важнейшей миссии во многом следовало благодарить моего повара-шанхайца, Лао Вона, которого я привез с собой. Это был высокий, дюжий парень с лицом, испещренным оспинами. Как многие неграмотные люди, он обладал немалой проницательностью — и более того, был прирожденным дипломатом. Однако разговаривал он исключительно на странном диалекте, который используют в Шанхае китайцы, происходящие с северного берега Янцзы. Путешествие с караваном и прибытие в край «западных дикарей и варваров» напугало и поразило его — раньше он слышал об этих местах только из нескончаемой классической китайской оперы «Си Ю Цзи» («Путешествие на Запад»). Его весьма расстроило то, что мы поселились в доме с привидениями, и он дрожал от малейшего звука, все время ожидая, что двое ужасных призраков схватят и задушат его. Прежде чем лечь спать, он расставлял по всем комнатам и углам горящие курительные палочки. От вида грозных горцев, одетых в шкуры и подпоясанных кинжалами, которые то и дело ходили мимо нашего дома на рынок и с рынка, его бросало в холодный пот. Однако в конце концов, увидев, что никто не бросается с ножом или дубинкой ни на него, ни на меня, он набрался храбрости и начал выходить из дома.

Большинство наси немного говорили по-китайски, но вплоть до самого моего отъезда из Лицзяна все они уверяли меня, что не понимают ни слова в том, что говорит мой повар. Тем не менее его это не останавливало: он болтал без умолку. Голос у него был такой громкий и пронзительный, что я, возвращаясь из города, слышал его уже с вершины холма. Его постоянные визиты ко всем соседям, разговоры и мелкие подарки детям постепенно растопили лед. Соседи начали заглядывать к нам, чтобы утром одолжиться огоньком для кухни, попросить какую-нибудь мелочь либо просто из любопытства. Потом они стали приносить то персики из своего сада, то немного картошки, то букет диких цветов или розу. Вскоре мы уже знали все о них, а они — о нас и наших делах. Наконец-то у нас появилось чувство, что мы — не чужие хотя бы в деревне У-то.

Дальше по нашей улице, прямо перед воротами, обозначавшими границу городской черты, стоял большой, богато украшенный особняк. Он принадлежал г-ну Яну, весьма богатому торговцу из народа миньцзя, считавшему себя наси просто в силу того, что всю жизнь он прожил в Лицзяне. У него было множество сыновей и дочерей. Сам он давно отошел от дел, но двое его сыновей держали каждый свою лавку на Главной улице и успешно торговали тканями. Отделения их лавок имелись в Сягуане, Куньмине и Лхасе. Двое младших сыновей, родившихся от второй жены, еще учились в школе. Мой повар быстро сдружился с сыновьями-купцами, и вскоре мне сообщили, что г-н Ян желает со мной познакомиться. Однажды утром я явился к нему. Это был красивый, статный и величавый старик с аристократической внешностью и длинной белой бородой, безупречно одетый по образу и подобию китайского джентльмена — в длинном халате и черной шелковой куртке-магуа; наряд дополняла черная шапочка с красной шишкой. Когда я пришел, он поднялся мне навстречу из шезлонга, в котором отдыхал. Мы находились во внутреннем дворике; воздух был наполнен ароматом цветов, и дворик со всех сторон обрамляли ряды горшков на мраморных подставках, в которых цвели редкие орхидеи, примулы и петунии. Повсюду благоухали розы и другие цветущие кустарники, а в выложенном мрамором небольшом пруду и стеклянных аквариумах сверкали золотые рыбки. Мне предложили чаю и вина редкого урожая. Старик курил длинную трубку, оправленную в серебро, и прихлебывал чай; он степенно, ненавязчиво разглядывал меня. Мы немного поболтали на общие темы, после чего я изложил цель моего приезда в Лицзян. Он выслушал меня, но ничего не сказал. Через некоторое время я встал, чтобы попрощаться; г-н Ян тоже поднялся и, мягко взяв меня за локоть, проводил в дом. В одной из комнат на круглом мраморном столе была сервирована великолепная трапеза — с палочками из слоновой кости, серебряными кувшинами с вином и серебряными кубками. Вошли сыновья и внуки. Я запротестовал: приглашение на обед в первый же визит было слишком большой честью, однако меня мягко усадили за стол, и все принялись за еду. Комнату украшали со вкусом развешенные старинные китайские картины и свитки. Вся мебель была из черного дерева; внимание мое также привлек редкий фарфор на подставках, тибетские медные кувшины с инкрустацией из бирюзы и полированная латунная курильница, из которой завитками поднимался к потолку ароматный дым.