Чтение онлайн

А как поживает Иоав, спрашивал Давид Урию Хеттеянина, а еще расскажи мне, как дела на войне. Царь расспрашивает хеттского солдата Урию, как будто бы они ровня или закадычные друзья, о царском наместнике и советнике Иоаве, своем проклятом (частично в интересах государства) родственнике.

Давид попытался приписать Урии Хеттеянину отцовство ребенка Вирсавии. После того как этот план потерпел неудачу, он сговорился с Иоавом отделаться от Урии Хеттеянина — по задумке Давида они испытывают его честность, но Урия остается верен солдатскому обету целомудрия, хотя царь, гений в вопросах соблазнения, напоил его на специально устроенном пиру. Урия, пьяный и, вероятно, ошеломленный обществом Давида, все же отказался нарушить свою клятву и не стал спать с Вирсавией. (Он не нарушил и единения с воздерживающимися от женского общества товарищами, находящимися на поле брани.)

Противоречащая образу Давида — страстно влюбленного в Вирсавию и настолько поглощенного своей любовью, что не останавливается даже перед злодеянием, — беседа Давида с Урией, когда он уговаривает соперника выпить еще, демонстрирует, что Давид желает обеспечить себе алиби даже больше, чем желает Вирсавию: если Урия нарушит свой солдатский обет целомудрия, взятый на время войны, если он возляжет со своей женой Вирсавией — а царь практически убедил его сделать это, — то с Давида будет снята ответственность за беременность. Это не Паоло, захваченный ураганом грешной любви к Франческе да Римини. Давид удовлетворил свое желание, а теперь вычисляет, как бы избежать нежелательных последствий.

Урия Хеттеянин сдержал свой обет, и эта стойкость предопределила его судьбу. Урия не выдержал (а с другой точки зрения, выдержал) испытания, придуманного Давидом, — соблазнить мужчину возлечь с собственной женой. И когда Урия возвращается на войну, Давид отправляет послание Иоаву, чья семья — в наказание за измену — на многие поколения вперед будет страдать от проказы, или насильственных смертей, или голода, или еще чего-то:

«Поутру Давид написал письмо к Иоаву и послал [его] с Уриею. В письме он написал так: поставьте Урию там, где [будет] самое сильное сражение, и отступите от него, чтоб он был поражен и умер» (II Цар. 11, 14–15).

Иоав последовал ясным и четким указаниям, данным царем-поэтом, и Урия пал в битве, убитый лучниками со стен осажденного города: Урию и его товарищей послали в такое место, откуда, как прекрасно понимали Иоав и Давид — а может быть, и Урия и другие воины его отряда, хотя и повиновались, — возврата не будет. Очевидно, что убийство Урии в меньшей степени обусловлено желанием взять в жены Вирсавию, нежели желанием избежать неприятного признания отцовства.

То, что злодейское письмо было передано доверчивыми и послушными руками самого Урии, — это уже перебор. Давид не просто вероломен и подл, он ведет себя как простолюдин в мелодраме, типаж приключенческого романа, бросающий вызов благоразумию или здравому смыслу, призванный показать читателю порок исключительный, излишне преувеличенный. Вероломство играет на храбрости и Урии и его верности долгу, но почему оно должно играть также на его наивности? Зачем посылать приказ осуществить это косвенное убийство с самим Урией?

Безупречность Урии помогает нам по-другому взглянуть на причины, удерживающие Светильника Израиля от участия в настоящих битвах, в которых он блистал когда-то, понять чудовищные запросы и гипертрофированные страсти царя Давида и царской власти вообще. А может быть, царь испытывает разочарование и неуверенность в себе? Возможно, именно это заставляет Давида вести себя максимально ужасно: может быть, он наказывает себя за то, что не пошел в бой, как наказывает Урию за то, что тот был в бою.

В некотором смысле вручить смертоносное послание для передачи самому Урии и вообще отдавать Урии Хеттеянину любые приказы — это составляющая социальной роли Давида, который захватывает желанную женщину и делает ее беременной, повелевает мужчинами, демонстрирует свое право как проклясть Иоава (и тем самым поддержать принцип кровной мести за Авенира), так и потребовать от Иоава верности ради блага Израиля. Короче говоря, Давид — Царь.

А может быть, Давид страдает от ситуации, в которую он, когда-то всеми любимый прекрасный юноша, попал? Может быть, он тоскует по тем дням, когда был привлекательным аутсайдером, боролся с великанами и превосходил умом старцев, — так тоскует, что создает великана из собственных бедствий и разочарований и позволяет себе совершенно отвратительное поведение — именно потому, что все еще чувствует себя аутсайдером? Может быть, на него действует то, что он не участвует в сражениях, как в юности, когда его прогоняли старшие братья, и поэтому он хочет создать своими руками Голиафа или Саула, чтобы иметь перед собой сильного противника? Или может быть, вести себя в царском статусе столь же дерзко и дико, как он вел себя в старые беззаконные времена, его заставляет потеря собственной привлекательности?

А что же Вирсавия, которая послушно отвечает на призыв царя и ложится с ним, а потом возвращается домой и посылает сказать ему, что беременна? Она, подобно Мелхоле и Рицпе, сначала кажется раздавленной несчастьем, но потом вдруг выказывает сильную и эффективную волю, как Авигея. Когда Давид совсем состарится, она приобретет власть. Временная уязвимость Вирсавии вдохновила поэта XVI века Джорджа Пиля написать одно из самых запоминающихся и ярких стихотворений того периода английской поэзии, который и так наполнен прекрасными стихами. Поэт драматизирует ее обязательства музыкой стиха — через посредство пауз:

Песнь Вирсавии

Синкопическая строка «Неужто венцом, венцом моей радости стали печаль и беда?» — это попытка Пиля осознать кажущуюся целостность личности Вирсавии: она повинуется своему любовнику-царю, она оплакивает своего мужа, она принимает свою судьбу с Давидом. В изящной синтаксической и ритмической запинке «венцом, венцом», энергия слова направлена назад и вперед, подобно беспомощному стремлению Вирсавии соединить воедино свою прошлую и настоящую жизнь. То, как Пиль пишет ее имя, предполагает поверхностное владение древнееврейским языком, достаточное для того, чтобы понимать, что «Батшева» не имеет ничего общего с английским «bath» (купание), — это всего лишь макароническое совпадение, но ее имя подчеркивает статус жены и дочери: «Бат-Шева» — дочь Шевы.

Итак, после того, как Иоав послал Урию в «самое сильное сражение», как приказывало письмо Давида; после слов «был убит также и Урия Хеттеянин» (II Цар. 11, 17); после того, как Иоав осторожно и осмотрительно передал эту весть Давиду; после того, как Давид ответил посланцу несколькими холодными словами о военной фортуне, торопя своего полководца Иоава покончить с врагом, — после всего этого Вирсавия должна дать ответ. Как и все вокруг Давида, в том числе враги (и те, кто не определился и не знает, враг он Давиду или друг), она признает за ним достоинства, за которые она против всякой логики и справедливости любит его. Подобно Урии, она исполняет свой долг перед законом, обычаем и сложившейся ситуацией:

«И услышала жена Урии, что умер Урия, муж ее, и плакала по муже своем. Когда кончилось время плача, Давид послал, и взял ее в дом свой, и она сделалась его женою и родила ему сына. И было это дело, которое сделал Давид, зло в очах Господа. И послал Господь Нафана к Давиду» (II Цар. 11, 26–27; 12, 1).

У пророка Нафана есть право и моральный статус, отличающие его от Самуила, более напоминавшего судью. Самуил, ученик с юного возраста священника Илии (которого он затмил), в качестве его помощника слышал Господа, говорившего с Илией по ночам. Почти невозможно с симпатией относиться к Самуилу, слишком рано начавшему служение и видевшемуся с родителями лишь раз в году. Во время каждого из таких ежегодных визитов мать Самуила приносила ему «одежду малую».