Чтение онлайн

Я ужасно устал; а между тем, не знаю отчего, уже не чувствовал прежнего отвращения к этой работе. Я принимал теперь живое участие в нашем странном предприятии и даже разделял несколько волнение моего друга. Итак, я усердно копал и даже несколько раз принимался искать предполагаемого клада, который был причиною помешательства моего приятеля. Мы работали уже часа полтора, как вдруг снова раздался лай собаки. Ее беспокойство усилилось. Юпитер хотел опять связать ей морду; но она сильно билась, и, прыгнув в яму, судорожно заскребла лапами. Через несколько секунд она отрыла кучу человеческих костей, составлявших два полные скелета, перемешанные с металлическими пуговицами и лоскутками сгнившей шерстяной материи. Два удара лопатой открыли в земле клинок большого исполинского кинжала; продолжая копать, мы нашли еще три или четыре золотые и серебряные монеты.

При этом Юпитер совершенно предался своей радости; но лице его господина сделалось мрачным и на нем выразилось опять отчаяние. Несмотря на то, он просил нас продолжать работу. Едва он сказал это, как я споткнулся и упал вперед: нога моя зацепилась за огромное железное кольцо, еще прикрытое землею.

Тогда мы принялись работать во всю мочь, и не помню, чтоб я когда-нибудь был в таком волнении. Наконец, мы отрыли продолговатый деревянный сундук, который (судя по тому, что он совершенно сохранился и был чрезвычайно тверд), верно, был подвергнут действию какого-нибудь химического состава. Этот сундук в длину имел три с половиною фута, в ширину три фута, а в глубину два с половиною; он был окован железными полосами, составлявшими вокруг род решетки. С каждой стороны около крышки были приделаны по три железных кольца, при помощи которых можно было поднять сундук вшестером. Мы насилу могли сдвинуть его с места, и увидели невозможность нести такую тяжелую массу. К счастью, крыша была только приперта двумя задвижками. Мы отодвинули их, дрожа от волнения. Минуту спустя, неисчислимые сокровища открылись нашим глазам. Свет фонарей, падавший с края ямы на открытый сундук, наполненный золотом и драгоценными каменьями, отражался блеском ослепительным.

Я не берусь описать различные чувства, волновавшие меня при этом зрелище, но скажу только, что удивление преобладало над другими. Волнение истощило Леграна; он едва мог выговорить несколько слов. Что ж касается до Юпитера, то его лицо покрылось, на несколько минут, смертною бледностью, и я от роду не видал у негра такого бледного лица. Он был поражен; но когда пришел в себя, то стал на колени и до локтей погрузил в золото свои голые руки; казалось, он вполне наслаждался этим фантастическим купаньем. Наконец он сказал про себя с глубоким вздохом:

– И все это от золотого жука! Прекрасный золотой жучок! Бедный золотой жучок! Как дурно я с ним обращался! И тебе не стыдно, негр? отвечай!

Наконец, я объяснил и господину, и слуге необходимость перенести сокровище. Было уже поздно; надобно было, не теряя времени, до рассвета перенести все в дом Леграна. Мы не знали, за что приняться и долго рассуждали, потому что наши мысли были в ужасном беспорядке. Наконец, мы решились вынуть из сундука две трети того, что в нем заключалось, и тогда только (и то не без труда) мы могли вытащить его из ямы. Вынутые вещи мы положили под хворост и оставили под присмотром собаки, которой Юпитер дал строгий наказ не трогаться с места до нашего возвращения и не лаять ни под каким предлогом. Тогда мы понесли сундук домой со всевозможною скоростью, и, наконец, пришли туда, ужасно усталые, в час утра. Так как мы были очень утомлены, то на первый раз ничего больше не могли сделать. Мы отдыхали до двух часов. В два часа поужинали; после того, пошли опять в горы с тремя добрыми мешками, которые, по счастью, нашлись у Леграна. Пришедши к дереву несколько раньше четырех часов, мы разделили почти поровну остатки богатства, и не зарыв выкопанных ям, опять пошли домой, где и сложили сокровище в то самое время, когда первые лучи солнца показались на востоке над верхушками дерев.

Наши силы совершенно истощились; но волнение лишало нас сна. После четырехчасовой беспокойной дремоты, мы встали, как бы условясь заранее, чтоб рассмотреть все хорошенько.

Сундук был полон, и мы целый день и часть следующей ночи провели в осмотре клада. Все было в нем положено в совершенном беспорядке. Разобрав вещи, мы нашли себя еще богаче, чем предполагали. У нас было 450 000 долларов (около 600 000 рублей серебром), по самой точной оценке. Не было ни одной монеты серебряной; все золото: золотые старинные монеты различного происхождения: французские, испанские, немецкие, несколько английских гиней, и небольшое число жетонов, каких мы никогда не видывали. Было также несколько больших медалей, очень тяжелых и до того стертых, что мы не могли разобрать надписей. Американских монет не было. Было 110 больших алмазов, и некоторые замечательной величины; 18 рубинов с необыкновенным блеском; 310 превосходных изумрудов; 21 сапфир и один опал. Все эти камни были вынуты из оправы и брошены потом в сундук; оправа же была разломана или сплющена ударами молотка, как бы для того, чтоб ее нельзя было узнать. Кроме драгоценных камней, было много золотых вещей: около 200 перстней и серег очень тяжелых; 30 богатых цепей; 83 больших распятий; две люстры высокой цены; огромная чаша; две резные рукояти шпаги превосходной работы, и много других вещей, которых я теперь не припомню. Все они весили гораздо более 350 фунтов. Здесь я не считаю 197 золотых часов, из которых трое стоили, по крайней мере, по 500 долларов (около 665 рублей серебром). Большею частью это было старинные часы, вовсе негодные к употреблению (потому что они были испорчены долгим пребыванием в сыром месте); но их золотые доски, осыпанные драгоценными камнями, имели большую ценность. Мы сначала оценили все, что находилось в сундуке, в полтора миллиона долларов (около 2 000 000 рублей серебром); но после увидели, что все это стоило гораздо более.

Когда мы кончили осмотр, и волнение, произведенное в нас таким необыкновенным случаем, поутихло, то Легран, видевший мое нетерпеливое желание разгадать эту удивительную загадку, передал мне подробно все обстоятельства.

– Вы помните, – сказал он мне, – тот вечер, когда я нарисовал жука. Вы не забыли также, как я имел глупость оскорбиться вашим замечанием, что мой рисунок похож на мертвую голову. Сначала я думал, что вы шутите; но, вспомнив про пятна особенной формы, бывшие на спине насекомого, я согласился, что ваше замечание отчасти справедливо. Но вы стояли на своем, и я обиделся вашим дурным мнением о моем искусстве в рисовании, потому что считал себя довольно хорошим живописцем. Когда вы отдали мне листок пергамента, на котором я нарисовал жука, я был готов смять его и кинуть в огонь.

– Листок бумаги, хотите вы сказать? – заметил я.

– Нет, он был похож на бумагу, и сначала я тоже думал, что это бумага; но когда стал рисовать, то увидел, что это очень тонкий пергамент. Притом, как вы, может быть, помните, он был очень запачкан. В ту самую минуту, как я хотел смять его, нечаянно взглянул на рисунок, который вы рассматривали, и вы можете судить о моем удивлении, когда я, в самом деле, увидел очертание мертвой головы на том самом, казалось мне, месте, где нарисовал жука. Это удивление было так сильно, что, в первую минуту, я не мог собраться с мыслями. Я взял свечу, и, севши на другом конце комнаты, стал рассматривать пергамент с большим вниманием. Только тогда, обвернув пергамент, я нашел, на другой стороне, свой рисунок. Я чрезвычайно удивился сходству этих двух рисунков и по величине, и по форме. Странность этого случая, признаюсь, снова перемешала мои мысли: это – довольно обыкновенное следствие сходства подобного рода. Ум хочет найти связь, перейти от следствия к причине и, достигая этого, мгновенно поражается. Но когда я опомнился, мне пришла в голову новая мысль, и удивление мое увеличивалось. Я вспомнил, что на пергаменте не было ничего, когда я рисовал жука. Я совершенно уверился в этом, потому что припомнил, как я переворачивал пергамент на обе стороны, чтоб найти чистое место. Если б мертвая голова была на нем уже тогда, то я непременно бы заметил ее. Здесь скрывалась тайна, которой я не мог разгадать. Я тотчас же встал, и, спрятав пергамент, отложил все догадки до тех пор, пока останусь один.

Когда вы ушли, а Юпитер крепко заснул, я снова принялся за это; но уже с большим порядком. Сначала я отдал себе отчет в том, каким образом этот пергамент попал в мои руки. Мы нашли жука на берегу твердой земли, с милю от острова. Когда я его взял, он так больно укусил меня, что я принужден был его выпустить. Юпитер, решась, в свою очередь, схватить насекомое, которое отлетело к нему, искал бумаги или чего-нибудь подобного, чтоб взять его. Ему также как и мне, попался на глаза этот обрывок пергамента, который я принял за бумагу; он вполовину был засыпан песком. Недалеко оттуда я заметил остатки чего-то вроде лодки. Они показывали чрезвычайную древность, потому что по форме их почти нельзя было узнать.

Юпитер поднял пергамент и, завернув в него жука, подал мне. Возвращаясь домой, мы встретили поручика Ж… Я показал ему насекомое; он просил у меня позволения взять его в крепость. Едва я успел согласиться, как он уже положил его в карман своего жилета, без пергамента, в который он был завернут и который я держал в руке, когда Ж… рассматривал жука. Вероятно, я без сознания положил пергамент в карман.

Вы помните, что когда я сел к этому столу, чтоб нарисовать жука, я не нашел бумаги там, где она обыкновенно лежит у меня. Я искал в ящике, – и там не было. Тогда я стал шарить в карманах, надеясь найти какое-нибудь старое письмо, и вынул пергамент. Я потому обращаю внимание ваше на эти подробности, что, обдумав все, я был чрезвычайно поражен таким стечением обстоятельств.

Вы, может быть, опять будете смотреть на меня, как на мечтателя; но дело в том, что я нашел некоторую связь между этими обстоятельствами. Я соединил два звена огромной цепи: лодку на берегу и около этой лодки кусок пергамента, – а не бумаги; на пергаменте была нарисована мертвая голова. Вы, разумеется, спросите меня: что я нашел тут общего? Я отвечу вам, что мертвая голова есть известный знак морских разбойников: во всех битвах, они выставляют флаг с мертвою головою.

Я сейчас заметил вам, что мертвая голова была нарисована на пергаменте, а не на бумаге. На пергаменте редко пишут о неважных делах. Кроме того, он не так удобен, как бумага, для рисования и беглого письма. Это замечание привело меня к догадке, что мертвая голова должна иметь тайный смысл. Я рассмотрел также форму пергамента. Один угол был оторван; но видно, что прежде форма его была продолговатая. На этом листке, должно быть, было написано что-нибудь важное, тщательно сохраняемое.

– Но, – прервал я его снова, вы сказали, что мертвой головы не было, когда вы рисовали жука. Какое же отношение она могла иметь к лодке, когда она, по вашем собственным словам, была нарисована (Бог знает, как и кем) после вашего рисунка?