Чтение онлайн

– Так я и думал!! так! так! Урррааа! – воскликнул Легран, выпустив из рук бедного негра и пустившись с радости плясать, к величайшему удивлению своего верного слуги, который, поднявшись с земли, смотрел попеременно то на меня, то на Леграна.

– Нечего делать, надо воротиться! – сказал этот последний, дело еще не потеряно.

И Легран повернул назад к тюльпанному дереву.

– Юпитер! – произнес он, когда мы подошли к дереву, поди сюда! Череп прибит к ветке лицом вниз, или к верху?

– К верху, масса, поэтому и вороны могли легко выклевать у него глаза.

– Хорошо. Теперь скажи через этот глаз, или вот через этот ты спустил жука?

И Легран, указал попеременно на оба глаза Юпитера.

– Через этот глаз, масса, через левый; именно так как вы мне говорили.

И бедный негр все-таки указывал на правый глаз.

– Так! так! надо начать снова.

Тогда мой друг, в сумасшествии которого я видел или, по крайней мере, предполагал некоторую систему, перенес кол с места, куда был опущен жук, на вершок к западу. Растянув снова нитку по прямой линии от корня через кол, как он уже делал прежде на расстоянии 50 футов, он заметил новую точку на расстоянии нескольких ярдов от той, где мы копали в первый раз.

Вокруг этого нового центра был также очерчен круг, немного более чем прежний, и мы опять принялись за работу. Я был в страшном изнеможении и, между тем, не мог дать себе отчета в странной перемене мыслей: я не чувствовал более отвращения от моей усиленной работы. Напротив, теперь она меня неизъяснимым образом занимала; скажу более – я чувствовал себя в каком-то воспаленном состоянии. Может быть, этому способствовал сам Легран; странная его мания имела в себе что-то убеждающее, предвещательное, которое подействовало и на меня. Я с жаром рыл землю и даже иногда, кажется, искал как будто глазами воображаемого сокровища, которого предвидение свело с ума моего бедного друга. В одну из таких минут, когда золотые мечты бессознательно овладевали мною, и когда мы прокопали уже часа полтора – мы были снова прерваны страшным лаем собаки. Беспокойство ее в первый раз было, как видно, только следствием пустого каприза или глупой радости; но теперь лай этот принимал характер гораздо серьёзнее, и когда Юпитер захотел надеть ей намордник, собака стала огрызаться и, кинувшись в яму, начала с страшной быстротою раскапывать лапами землю. Чрез несколько минут из земли показались человеческие кости. То были два целые скелета в какой-то истлевшей материи, кажется шерстяной, и с металлическими пуговицами. Новым ударом лопаты мы выкинули большой испанский кинжал; мы продолжали копать и несколько серебряных и золотых монет блеснули в земле.

При виде этом, Юпитер едва мог удержать свой восторг; но зато физиономия его господина изобразила страшное разочарование, Легран однако же просил нас продолжать работу, и едва он перестал говорить, как я споткнулся и упал наперед, лопата моя зацепилась концом за большое железное кольцо, которое выказалось до половины из-под рыхлой земли.

Мы принялись копать с удвоенными силами; никогда я не прожил десяти минут в таком воодушевлении. В это время мы совершенно откопали деревянный сундук продолговатой формы и которого дерево, судя по его совершенной целости и крепости, вероятно, было протравлено каким-нибудь химическим способом, может быть посредством бихлорного меркурия. Сундук этот имел 3 фута с половиной длины, 3 ширины и два с половиной глубины. Он был крепко окован железными полосами, покрывавшими его как решеткой. С каждой стороны у крышки было вбито по три кольца, за которые могли взяться шесть человек. Мы трое, общими силами, могли только немного сдвинуть его с места. Поднять сундук не было никакой возможности. К счастью, крышка была утверждена только двумя болтами, которые мы сумели сдвинуть, дрожа в страхе ожидания, и что же? сокровище несметное мгновенно явилось перед нами. Свет фонарей, падавший в яму, заиграл на куче золота и драгоценных камней, ослепляя наши взоры.

Я не могу описать чувств, с которыми я смотрел на эти богатства. Немое удивление, разумеется, превышало все прочие. Легран, казалось, был до того измучен своим воспаленным состоянием, что произнес только несколько слов. Что до Юпитера, он был бледен, как только возможно негру, и казался совершенно обезумлен. Спустя несколько минут он кинулся на колени в яме и, запустив по локоть руки в золото, остался так долгое время, наслаждаясь золотым ощущением. Наконец он воскликнул с глубоким вздохом и как бы говоря сам с собою: – «И всё это от золотого жука! красивого золотого жука! бедного жука, которого я бранил, обижал! не стыдно ли тебе, скверный негр; что теперь скажешь, а?»

Надо было, однако, разбудить и слугу и господина от их восторгов и растолковать им, что следовало как можно скорее вынести эти сокровища. Становилось поздно, и нам нужно было торопиться, чтобы перенести все домой до солнечнаго восхода. Мы не знали, на что решиться и теряли много времени в пустых разговорах: до того мысли наши были в разброде. Наконец мы облегчили сундук, высыпав из него две трети золота, и только тогда, и то с трудом, удалось нам его поднять. Вынутое сокровище было спрятано в кусты. Возле них Юпитер велел лечь верной собаке с строжайшим приказанием не трогаться с места до нашего возвращения, даже не лаять. Тогда мы, подняв сундук, пустились со всевозможной поспешностью в обратный путь. В час ночи, безо всякого приключения, но страшно измученные, мы достигли, наконец, избушки Леграна. Невозможно было тотчас же возвратиться за остальным кладом, на это недостало бы человеческих сил.

Мы отдохнули до двух часов, поужинали, и пустились снова в горы, взяв с собою три больших мешка, которые весьма кстати попали нам под руку. Около четырех часов мы достигли вырытой ямы и, разделив поровну остальную добычу, пошли окончательно в обратный путь, не заботясь даже закидать землей яму. Заря только что начала окрашивать верхушки деревьев, когда мы вторично сложили в хижине Леграна драгоценную ношу.

Мы были совершенно разбиты усталостью, и со всем тем глубоко воспламененное чувство не давало нам покоя. После трех или четырех часов тревожного сна, мы встали все вместе, как будто бы сговорились, чтобы узнать, наконец, в чем именно состояло наше богатство.

Сундук был наполнен доверху, и мы должны были употребить весь день и большую часть ночи, чтобы пересчитать все, что в нем находилось. Различные деньги и драгоценные каменья были в нем набросаны без всякого порядка. Разделив все как следует, мы увидели, что ценность их превышала все наши ожидания. Считая по курсу современных денег, там было более чем 450,000 долларов одних монет, и ни одной монеты серебряной – все старинное золото разных времен: французские, испанские, немецкие червонцы, несколько английских гиней и жетонов, которых моделей мы никогда не видали. Было там еще много очень тяжелых и больших монет, но до того истертых, что нельзя было разобрать надписей. Американской монеты ни одной. Богатство драгоценных каменьев определить было гораздо труднее. Мы нашли 110 бриллиантов, из них ни одного не было маленького и некоторые были очень велики и чудного блеска; 18 хороших рубинов, 310 отличных изумрудов, 21 сафир и один опал. Все эти каменья были вынуты из оправы и брошены в сундук в одну кучу, оправа же от них была сбита молотком, как казалось, с намерением, чтобы нельзя было узнать каменьев. Кроме всего этого, находилось еще множество украшений из литого золота: около двухсот колец и серег; тридцать толстых цепочек и, если не ошибаюсь, восемьдесят три больших креста; пять драгоценных кадильниц; огромная пуншевая чаша из чистого золота с вырезанными изображениями вакханок, перевитых виноградом и листьями; два эфеса чудной работы и еще множество маленьких вещей, которых я теперь не упомню. Вес всех вещей был более 350 фунтов. Я тут еще не включаю сто девяносто семь золотых часов, из которых трое стоили по крайней мере по 500 долларов за штуку. Многие из них были старинные, и без всякой ценности как часы, потому что механика их испортилась от влияния земляной сырости, но зато все они были украшены драгоценными каменьями и имели богатую оправу. В эту ночь мы насчитали всего-на-все на полтора миллиона долларов, и когда впоследствии обратили в деньги украшения и драгоценные каменья – из которых несколько мы оставили для себя – то нашли эту цифру еще слишком далекою от настоящей.

Когда мы, наконец, окончили нашу опись и успокоились от страшного душевного волнения, Легран, видя, что я сгорал от нетерпения, чтобы узнать, как все это случилось, начал рассказ со всеми подробностями, желая удовлетворить мое любопытство.

– Вы помните тот вечер, начал он, когда я показал вам грубо набросанный рисунок жука. Вы тоже, вероятно, не забыли, как мне не понравилось, когда вы настойчиво уверяли, что рисунок мой был похож на мертвую голову. В первую минуту я подумал, что вы шутите, но как на спине насекомого были две черных крапины, то я понял, что ваше мнение могло иметь некоторого рода основание. Несмотря на это, ваши насмешки над моим рисовальным искусством выводили меня из терпения, потому что, как я уже говорил, меня и теперь считают за порядочного живописца; так что когда вы подали мне обратно кусок пергамента, я готов был смять его и бросить в огонь.

– Вы хотите сказать, кусок бумаги, – прервал я.

– Нет; я сам так думал сначала, но когда я хотел нарисовать на нем, то увидел, что это был очень тонкий пергамент. Он был чрезвычайно грязен, как вы помните. В то самое мгновение, как я хотел его смять, глаза мои нечаянно остановились на рисунке, который вы рассматривали, и можете вообразить, каково было мое удивление, когда я точно увидел мертвую голову на том месте, где я думал, что нарисовал жука. Несколько минут я был слишком озадачен, чтобы размышлять хладнокровно. Я очень хорошо понимал, что мой рисунок был совсем не такой, хотя и мог иметь, в общем, некоторое сходство с этим. Тогда я взял свечу и, усевшись на другом конце комнаты, принялся внимательно рассматривать пергамент. Повернув его на другую сторону, я увидел мой собственный рисунок, так как я его сделал. Открытие это, разумеется, меня удивило; мне было чрезвычайно странно видеть изображение неизвестного мне черепа, который пришелся именно под моим нарисованным жуком, и не только имел с ним сходство в общих линиях, но и занимал то же самое пространство на другой стороне пергамента. Я говорю: странность этих отношений двух различных предметов меня озадачила на минуту; я стал добираться причины этого непостижимого сходства и почувствовал, что у меня заходил ум за разум. Придя, наконец, в себя от первого удивления, я получил новую, светлую мысль, которая поразила меня еще более чем самое сходство. Я начал ясно припоминать, что не было никакого рисунка на пергаменте, когда я сделал на нем абрис жука. Я в этом был совершенно уверен, потому что вспомнил, как я переворачивал лист на все стороны, чтобы найти на нем чистое место. Если бы череп был виден, я бы непременно его заметил. В этом заключалась вся задача, которую я никак не мог разрешить, но в ту же самую минуту я почувствовал какое-то просветление в самой сокровенной внутренности моих понятий, что-то вроде умственного светящегося червячка, или, так сказать, зародыша истины, в которой прошлую ночь мы имели такое блестящее доказательство. Я встал тогда решительно с своего места и, спрятав пергамент, отложил всякое рассуждение до той минуты, когда останусь один.

Когда вы ушли, и Юпитер совершенно уснул, я предался изысканиям более методическим. Во-первых, я хотел дать себе верный отчет в том, каким образом этот пергамент попал ко мне в руки. Место, где мы поймали жука, находится за милю от берега на восток, и весьма близко от фарватера. Когда я словил жука, он укусил меня, и так больно, что я его бросил. Юпитер, с свойственной ему осторожностью, прежде чем бежать за улетевшим жуком, начал искать вокруг себя клочка бумаги или чего-нибудь вроде этого, чтобы взять жука не голыми руками. В эту-то минуту мы оба увидели кусок пергамента, который сначала и приняли за бумагу. Он был до половины зарыт в песке. Возле этого места, я заметил часть кормы, как должно полагать довольно большого судна. Эти остатки от кораблекрушения были, вероятно, тут очень давно, потому что едва можно было узнать по ним основу корабля.