Чтение онлайн

Сопротивление поганым он оказал. Попытался. Изложил «серым тараканам» свою точку зрения. Видно по выбитым зубам. И по… блин! — По вытекшим глазам. Судя по царапинам у глазниц — выковырянных пальцами с длинными ногтями.

Оппоненты остались при своём мнении. Его и реализовали. Труп — раздет догола. По замёрзшему, присохшему… и по крови — тоже, видно, что его… употребляли для «их наслаждений». И перерезали горло. В какой последовательности — не очевидно.

У меня была мысль… Такая… благородно-шкурная. Забраться в соседнее подворье и освободить сидевших там, в здоровенном амбаре, пленников. Они выберутся, порежут своих захватчиков… Подымем над освобождённой территорией:

Но половцев — десятка три. А местных… три дома. Три-пять мужиков, два десятка детей… Половцы и пьяные — бойцы. А смерды… Они начнут вопить, бегать в разные стороны, поганые проснуться и будет нам всем…

Так что, по князю Игорю. Которого — «Половецкие пляски». Он-то бежал один. Бросил в плену и сына, и брата. Остальные «братия и дружина» и вовсе не вспоминаются.

Осторожненько прикрутил Алу к санкам, перетащился через забор и с горочки… у-ух!

Ивану Сурикову — не омрачали. Отсюда до этого, не омрачённого — семь веков.

На реку я спускаться не рискнул — слышал, как они дозоры высылали. Да и не уйти мне от них по речному льду. Ни пешему, ни конному. А вот в лесу… Спуск с горочки привёл меня на накатанную лыжню. Снег в лесу плотный, глубокий. Меня лыжня держит, а вот всадник на коне — будет барахтаться. Куда она ведёт? А фиг её знает. Куда-то между севером и востоком. «Возлюби имеющееся». Возлюбил, побежал.

Через полчаса я согрелся. Через два — от меня валил пар. Лыжня, похоже — нормальный охотничий маршрут. Охотник ставит в лесу ловушки и пару раз в неделю их обходит. Обычная длина такого лыжного кольца — световой день. 20–40 километров.

Другое кольцо выписывает человек без ориентиров. Например — заблудившийся в лесу. Правая нога, обычно, длиннее левой, поэтому путник ходит по овалу, длиной в 30–40 километров, забирая влево.

Когда лыжня от реки ушла вправо — я обрадовался. Не «овал блуданувшего». А потом совершенно идиотски сломал лыжу. Вытаскивал санки с Алу в горку, переступил лыжами. Одна из них оказалась лежащей на двух поваленных стволах. Она и хрупнула пополам.

Ощущения… Как мамину любимую чашку разбил… Вот она была и — нету… Ну чуть бы стал иначе, ну чуть бы внимательнее… Какое «внимательнее»?! У меня идёт третий день непрерывной скачки на выживание! Я весь мокрый, ноги дрожат… Санки чуть откатились назад, стукнулись о корягу, Алу проснулся и начал ворочаться.

Когда я стащил у него с головы мешок, меня встретила озабоченно-испуганная детская мордашка. Которая немедленно стало радостной:

– А, Ваня. А я уж испугался — может, случилось чего. Враги какие напали. А тут — ты. Хорошо. А чего у меня руки… не… не раздёргиваются? А мы где? А остальные где? Я писать хочу. А здорово, что мы эти штуки нашли. Надо сразу всех поднимать, и поедем к отцу — он обрадуется. А ты возле моего стремени побежишь — а то погонщики злые бывают. А чего так холодно? Почему ты так на меня смотришь? Ты должен смотреть вниз. Нельзя поднимать глаза на евсахиби.

Я сидел на поваленном дереве, смотрел на этого чирикающего… «щегла кочевой жизни» и чувствовал нарастающее раздражение. От своей усталости, от пережитых… переживаний, от бездорожья, от его щебета… Придавить бы… бая. Шашечкой махну и…

Голос Алу, чуть хриплый со сна, к концу его потока вопросов становился всё более неуверенным. И закончился тихим вопросом:

– А когда… кушать будем?

Мда. Как учат женщин на случай столкновения с сексуальным маньяком: «Говорите конкретно. Не: — ах-ах, какой вы противный! А типа: у меня под поясницей булыжник мешает».

«Кушать» — это конкретно. Как-то и желание… по-маньячить шашечкой — отступает.

Я сделал из ремня петлю и накинул на шею ребёнка. У него глаза… Рубль юбилейный видели? А два? Вот в два таких рубля я и смотрюсь.

– Ваня… ты… ты что?!

– Власть в нашей Малиновке переменилась. Теперь ты — раб, я — господин. Ты — ходячее мясо, степная пыль. Я — воин, твой хозяин. Будешь послушным рабом — позволю спать у порога моего дома. На коврике. Косточек давать буду. Ты — старайся. Служи мне лучше. А иначе — придётся плетями.

Малыш посмотрел на меня как на сумасшедшего, потом взвизгнул и рванулся с санок долой. Так вместе с ними и полетел. Санки перевернулись, и он оказался лицом в снегу. Я же говорил: Россия, итить её ять, снег на морде — постоянное украшение.

Алу бился под санками, привязанными к его спине, размахивая головой, отплёвываясь от залепляющего лицо снега. Когда ему удалось перевернуться, я дёрнул за шейный ремень, и он снова вернулся в прежнее состояние. Пока я перебирал свалившуюся торбу, в которой нашлись кусок конины и половина замёрзшего каравая, упрямый малыш встал на ноги.

Отфыркиваясь и отдуваясь, Алу гордо взглянул на меня: «Вот я какой! Всё равно поднялся!». Я дёрнул за ремень и экс-микро-бай завалился в другую сторону. Не нравится? А как меня дёргали? Привыкай, дитятко. К ошейнику. К поводку в руках хозяина.

Мордовать связанного человека — глупое скучное занятие. Даже если он старательно ругается в мой адрес на двух языках. Не хочу слышать — и не слышу. Нужно иметь какие-то эмоции, какую-то личную ненависть. А у меня для этого сил нет. Ещё годится мозговой сдвиг, маньякизм с садизмом. Или — групповщина. Выделываешься перед соратниками. Типа: во как я его!

Не мой случай — не интересно. Поднялся? — Дёрнул за ремень, он на левый бок упал. Снова поднялся — снова дёрнул — завалился на правый бок. Скучно, однообразно. Хорошо хоть есть чем заняться: надо позавтракать.

Замотал ремень вокруг сосны повыше и пошёл собирать хворост. Когда вернулся Алу — упорный парень — снова поднялся и пытается допрыгнуть до ремня, достать зубами. Снова — «русский крем вместо бритья». Когда лицо от снега замерзает — щетины уже не чувствуешь, побриться — не хочется.

После очередного раза — он корячился-корячился, а потом уткнулся в снег и заплакал. Устал, умаялся. Столкнулся с «высшей силой». В форме ремня на шее.

Он рыдал и хныкал, а я запалил костерок, снега в котелке растопил, хлебушек и мясо на огне разогрел. Что, дитятко, ждёшь, когда на твои слёзы утешальщики прибегут? Не надейся, не прибегут. Так что — возлюби имеющееся. «Возлюби ближнего своего». Меня, господина твоего. Здесь, в лесу, никого ближе тебе — нет. Не нравится — сдохни. Ты тут никому не нужен.