А ты попробуй
Шрифт:
– Сдуреть можно. На Пикадилли [42] на тебя будут оглядываться.
– Меня встречают родители.
– Дома все равно придется переодеваться.
– Смотря что понимать под домом.
– Дом – это дом. Там, где живут твои папа с мамой.
– Я не считаю его своим домом. Я переехала.
– И где же тогда твой дом?
– Там, где я захочу.
– Значит, так и собираешься таскать на себе это сари?
Она бросила на меня высокомерный взгляд.
– Может я и привыкну снова к Англии, но сейчас мне трудно вспомнить, какая она.
42.
Район в Лондоне, культовое место стильных “неформалов”.
– Холодная. Сырая.
– А ты все такой же нытик.
– Это не нытье. Я рад, что возвращаюсь. Это было весело, но – знаешь – жить тоже нужно.
Произнося эти слова, я чувствовал, что голова у меня идет кругом. Совершенно неожиданно до меня вдруг дошло, что я действительно возвращаюсь домой. Пройдет совсем немного времени, я влезу в железный ящик, и он доставит меня в Англию, в настоящую жизнь. Через две недели начнется университет. Придется работать – читать настоящие книги и писать.
– Жить тоже нужно? Как это типично. Ты типичный европейский карьерист.
– Да? А что же ты собираешься делать? Таскать весь этот хипповый хлам по Англии? Спустись на землю, эй.
– Неужели ты совсем не изменился? За целых три месяца Индия не оставила на тебе ни малейшего следа.
– Следа? Не оставила следа? Можешь мне поверить – это как попасть под машину. Я теперь совсем другой человек.
– Да, конечно.
– Да, конечно.
– В чем же это выражается?
– Я... ты знаешь, я вырос. Я был ребенком – теперь я ответственный взрослый человек.
– Ты и раньше был слишком самоволен, Дэйв. Я не думаю, что лишняя самоуверенность пойдет тебе на пользу.
– Самовольный и ответственный – разные вещи. Самовольными бывают дети, взрослые самостоятельные.
– Значит ты теперь взрослый и ответственный, так?
– Если тебе так хочется, да.
Она закатилась от смеха.
– А пошла ты! Какого хуя я вообще с тобой разговариваю?
– Ты просто очаровашка.
– Не смей так со мной обращаться, ты – снобливая сука.
– Оох! Это теперь называется взрослый и ответственный?
И она снова засмеялась.
– Слушай – последи за собой, пожалуйста. Будешь продолжать в том же духе, я... боюсь, мне придется рассказать Джеймсу о вашей Внутренней Йоге.
Смех оборвался.
– Откуда ты знаешь?
– От одной маленькой птички, которую я случайно поймал на пляже. Так вышло, что мы с ней прекрасно провели время.
– Ты видел...
– Я больше ничего тебе не скажу. Но мне все подробно изложили.
– Слушай, Дэйв. Не забывай, пожалуйста, что ты потратил полгода на то, чтобы трахнуть девушку своего лучшего друга, так что не надо корчить из себя шантажиста.
– Никто не корчит шантажиста. Я просто предлагаю нам обоим сделать над собой усилие и установить некое подобие цивилизованных отношений. Ни тебе, ни мне не понравится, чтобы весь Лондон чесал на эту тему языки.
Она посмотрела на меня одним из своих проникающе-жестких дьявольских взглядов.
– Я рассчитываю никогда больше тебя не видеть, – с этими словами она подняла с колен книгу и углубилась в чтение.
Несколько секунд я смотрел, как она читает, пока до меня не дошло, что за Лиз, как обычно, осталось последнее слово.
– Будем надеяться, – пробормотал я себе под нос и ретировался.
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ:
ДЭЙВ-ПУТЕШЕСТВЕННИК
Что-то очень нереальное.
Я рулил из Хитроу [43] до дома, и не мог отделаться от ощущения, что впервые попал в Лондон. Неужели бывают на свете такие чистые улицы, такой ровный асфальт, из животных – только ухоженные собачки на поводках, машины, которые ездят, словно в полицейском ролике о дорожных правилах. Никто не слоняется просто так – люди целенаправленно движутся туда, куда им нужно. И у каждого будто свой маленький панцирь, спрятанный за стеклами очков, под плащами или даже в торопливой походке.
43.
Лондонский международный аэропорт.
И почему-то очень смешными показались мне английские номерные знаки на машинах. Вообще все это больше походило на кукольный городок, чем на столицу государства. Что-то очень нереальное – как пародия на маленькую смешную глупую Англию.
Первым делом, войдя в дом, я выпил залпом стакан воды – прямо из-под крана. Какое блаженство! Мама спросила, что хочу на обед, и я пожелал стэйк с зеленой фасолью и молодой картошкой. Она тут же достала все, что нужно, из холодильника и взялась за стряпню, сказав, что точно знала заранее, чего мне захочется.
Пока я ел, она забрасывала меня вопросами с такой скоростью, что я не успевал отвечать. Стоило мне начать какую-нибудь историю, как она через две фразы перебивала ее вопросами типа что я ел, где спал, как стирал одежду, и прочим нудным хламом, который не давал мне никакой возможности изложить, чем же в действительности было мое путешествие. Чем дольше я говорил, тем труднее становилось объяснять. Она попросту не понимала, о чем идет речь. Между ее и моим миром не осталось ни одной точки соприкосновения. Все равно, что объяснять медузе баскетбольные правила.
Очень скоро она потеряла интерес и принялась рассказывать о произошедших, пока меня не было, событиях, которые, на мой взгляд, не стоили выеденного яйца. Насколько я понял, все шло точно так же, как раньше, и тем не менее, ее версия последних трех месяцев оказалась не короче моей. Я пропускал мимо ушей ее торопливый рассказ и только удивлялся, как она может говорить так длинно, и как ей не приходит в голову, что это невыносимо скучно.
От стейка, обалденно вкусного, у меня скрутило желудок. Я три месяца не предлагал ему переварить ничего твердого – тот собачий бургер был единственной моей индийской пищей, которую требовалось жевать.
Я сунул палец в рот, проверил на месте ли зубы, и отправился прогуляться, надеясь расходить немного боль в животе. Погода была просто великолепной: серое небо, стремительные облака заслоняли солнце, восхитительно холодный ветер, из-за которого кожа у меня мгновенно покрылась мурашками. Это было так здорово – наконец-то замерзнуть, почувствовать в горле и в груди свежий прохладный воздух, и как ветер обдувает щеки, и как краснеет от холода нос. Я все стоял на месте втягивал в себя настоящий английский воздух. Ааххх!