Чтение онлайн

Жители Улиетеа [176] послали господину Куку в знак дружбы девушку и свинью — средства против двух родов голода.

Все же самая лучшая крепость против ударов судьбы — могила.

Он написал восемь томов. Было бы безусловно лучше, если бы он посадил восемь деревьев или родил восемь детей.

Более всего препятствует напряжению наших сил то, что видишь людей, пользующихся славой, которой они, по нашему убеждению, недостойны.

Быть человеком — значит не только обладать знаниями, но и делать для будущих поколений то, что предшествовавшие делали для нас. Неужели я должен проводить жизнь в изучении истории ученых только для того, чтобы не открыть вновь того, что уже открыто? Ведь повторяют же мысль и дважды, и ничего в этом нет плохого, если только она в новом одеянии. Если ты думал самостоятельно, то твое открытие будет, разумеется, всегда своеобразным.

Крестьянские девушки ходят босиком, а благородные нагишом.

Тот факт, что люди делают все из личного интереса, полезно знать философу. Однако он не должен действовать по этому принципу, а напротив, сообразовываться с обычаями света... [177] Я настолько глубоко убежден, что человек делает все ради личной выгоды (понимая это слово надлежащим образом), что уверен в необходимости ее для мира, как чувствительности для тела. Достаточно того, что мы так часто не можем достигнуть нашей выгоды, не осчастливив тысячи других людей, и что наша «первопричина» сумела связать интересы одной части человечества с интересами многих других.

Побудительные причины наших действий можно было бы расположить подобно тридцати двум направлениям ветров на компасе [178] и называть их сходным образом: хлеб-хлеб-слава или слава-слава-хлеб, страх-наслаждение.

По-моему, эта теория представляет в психологии [179] то же, что и весьма известная теория в физике, объясняющая свет северного сияния блеском чешуи селедок.

Никогда не следует думать: эта задача для меня слишком трудна, она для больших ученых, а я займусь другой. Это — слабость, которая легко может выродиться в полную бездеятельность. Ни в коем случае не следует считать себя слишком ничтожным.

Я хорошо знаю людей, о которых вы думаете, что они только дух и теория и не могут себе пришить даже пуговицы. Они исключительно — голова без рук, необходимых, чтобы пришить пуговицу.

Старайся не быть ниже своей эпохи.

Все становится более утонченным: музыка когда-то была шумом, сатира — пасквилем, и там, где сегодня говорят «будьте любезны», некогда давали затрещину.

Вообще он был таким же человеком, как и мы, но его нужно было сильней прижать, чтобы он закричал; он должен был дважды увидеть, чтобы заметить, дважды услышать, чтобы запомнить, и то, что иные прекращали после одной единственной пощечины, он прекращал только после второй.

Тело и душа: конь и бык в одной упряжке.

Ничто так не способствует душевному спокойствию, как полное отсутствие собственного мнения.

Мне хорошо знакомы эти «синие чулки», они могут так разукрасить вогнутость, что вы подумаете, будто это выпуклость.

После того, как создана теория [180] , объясняющая оригинальность ума изъянами в симметрии организма, я считал бы целесообразным ударять слегка кулаком по голове всех новорожденных детей и, не причиняя им вред, нарушать симметрию их мозга... Я советовал бы (но это вовсе необязательно) наносить удар прямо в какой-нибудь из двух наружных уголков глаза. Благодаря тому, что после этого здесь могут вступить в реакцию части различной структуры и состояния, в конечном итоге возникает прекраснейшая мозговая асимметрия... Я часто с досадой замечал, что удары по голове, или так называемые оплеухи, выходят из употребления в наших школах и пока еще в моде лишь в высшем обществе, где их раздают совершенно напрасно, потому что головы здесь уже одеревенели. Известны случаи, когда люди после ушиба головы или палочных ударов по голове начинали пророчествовать и мыслить не так, как другие (исключая правила грамматики). Это уже, конечно, слишком, и я объясняю это нарушением симметрии мозга.

Однако никто не будет отрицать, что самой завидной в этом мире головой, которую, наверное, обожествили бы, могла бы стать голова с одним полушарием мозга, способная оказаться в Бедламе, не будь у нее второго. В этих великих думах соединены одновременно обезьяна и ангел, и они, разумеется, высказывают порой нелепые идеи первой с трансцендентальным звоном фраз второго или ясные, как солнце, идеи последнего с отвратительными и непонятными ужимками первой. Далее. Почему люди часто хлопают себя по лбу, когда они забыли то, что должны бы знать? Привычка, естественная для человека...

Остерегайся занять благодаря случайностям пост, который тебе не по плечу, чтобы не казаться тем, чем ты не являешься на самом деле. Ничего нет опасней и разрушительней для внутреннего покоя, даже более того — вредного для порядочности, ибо обыкновенно это кончается полной утратой доверия к тебе.

Они продают все, вплоть до рубашки и еще далее.

Природа соединила людей сердцами, а профессора охотней соединили бы их головами.

Есть люди, которые полагают, что все, чти делается с серьезным видом, разумно.

Что такое физиогномика Лафатера, как не четвероногий орел без крыльев, а «Виды на вечность» [181] — не херувим с обезьяньей головой?

Смутное чувство способности к совершенствованию в человеке таково, что он и тогда еще считает себя далеким от цели, когда он ее достиг и разум все еще недостаточно освещает ему путь. То, что ему легко дается, кажется ему плохим, и таким образом мечется он от плохого к хорошему, а от хорошего к чему-нибудь плохому, что он считает лучшим, чем хорошее...

Можно постараться нарисовать себе ночного сторожа по его голосу. При этом часто ошибаешься настолько, что трудно удержаться от смеха, когда обнаружишь свое заблуждение. А разве физиогномика нечто иное?

Не создавай себе слишком мудреного представления о человеке, суди о нем просто; не считай его ни слишком хорошим, ни слишком дурным.

Кто может указать, как далеко пойдет человек при своей способности к совершенствованию — маленький ребенок, когда он непрочно ступает по земле, держась за руку взрослого, до Тер-ци [182] в Лондоне? Кто осмелится утверждать, что человек не научится летать? Трудней всего определить, как далеко пошел и пойдет человек в каком-нибудь искусстве, главный смысл которого состоит также и в том, чтобы при дальнейшем развитии становиться все менее заметным.