Чтение онлайн

— Видно, прогневили мы судьбу, и защитники наши из страха пред тобой нас покинули, а подлые враги нас оклеветали. Подумай, ведь я тебя вскормила и воспитала, так неужели теперь ты не защитишь меня и мою семью от злого рока и лютых врагов?

А он меня спрашивает:

— О чем это ты, Умм ар-Рашид?

— Да ведь муж твоей кормилицы Яхья тебе что отец родной, ты сам, господин, знаешь, как он тебя жалел, как советами помогал! Чуть на плаху не пошел, когда история с Мусой аль-Хади [36] , братом твоим, вышла!

Вижу, нахмурился он:

— И, матушка, прошлое это дело! Неизбежное свершилось, излился гнев божий…

— А в Коране сказано: «Стирает всевышний то, что желает, и утверждает желаемое им», — стою я на своем.

— Верно, матушка! Да только такого всевышний не сотрет!

— Воля божья скрыта даже от пророков, или тебе она ведома, о эмир верующих?

Долго молчал он, потупив голову, потом произнес:

— Коль запустила в кого судьба свои когти, никакой амулет не поможет.

— Какой я амулет для Яхьи? — говорю я ему — Недаром сказано: «Если ты ищешь сокровищ, то не найдешь сокровища лучшего, чем доброе дело». Да и еще сказал господь, велик он и славен: «Уготован рай для сдерживающих гнев, прощающих людям. Поистине, господь любит делающих добро!»

Поиграл халиф трубкой, что в руке у него была, и говорит:

— Ах, Умм ар-Рашид… Едва пытаюсь я забыть о чем-то, как судьба являет мне это в другом обличье.

И когда я увидела, что упорствует он в своем решении, то вспомнила такие слова:

— Перемени решение! Отнимется у тебя правая рука за то, что меня ее лишаешь!

— Пусть так, — ответил он.

— О эмир верующих! — взмолилась я. — Сохрани мне мужа, ведь сказал же посланник божий, да благословит его господь и да приветствует: «Что оставлено на суд божий, то, по милости божьей, не потеряно».

Опять он замолчал; потом поднял голову.

— Что было и что будет — на все воля божья!

— Обрадуются тогда люди помощи господней; помогает он, кому захочет, ведь он велик и милостив. Вспомни, эмир верующих, свое обещание миловать тех, о ком я попрошу.

— Вспомни, матушка, и твое обещание: не заступаться за виноватого.

И тогда, увидев, что он уклоняется исполнить мою просьбу и открыто обвиняет Яхью, я достала этот ларчик, открыла замочек и показала, что лежит внутри.

— О эмир верующих, милостью божьей взываю, прости раба твоего Яхью ради памяти о детстве твоем, которую я свято храню.

Взял он ларец, облобызал его, и слезы заструились из его глаз. И я уже не сомневалась, что внемлет он моей мольбе, но тут он овладел собой.

— Хорошо, что ты сохранила эти реликвии, кормилица, — только и сказал он.

— В твоей власти воздать за это, о эмир верующих! — вскричала я.

Помолчал ар-Рашид, запер ларец и вручил мне со словами:

— Господь повелевает возвращать доверенное имущество владельцам его…

— Но ведь там же сказано: «И когда вы судите среди людей, повелеваю судить по справедливости». И еще сказал всевышний: «Верно выполняйте договор с господом, когда его заключили».

Поднял ар-Рашид глаза, и вижу, хочет он спросить, о чем это я говорю, — я давно привыкла читать по его глазам.

— Разве не поклялся ты не унижать меня и всегда к себе допускать? — спросила я.

Он не стал спорить:

— Так ты, Умм ар-Рашид, хочешь продать ларец за изменение приговора?

— Справедливо, эмир верующих, ведь ты готов совершить то, от чего совести твоей никогда не очиститься.

— За сколько же ты его продашь?

— За твою благосклонность к тому, кто не питает к тебе злобы.

— А что, матушка, разве у меня нет такого же права на твое заступничество, как у твоих родных? — говорит это, а у самого тоска на лице.

— Есть, эмир верующих, — отвечаю, — ты мне дороже, а они милее.

— Тогда подумай и о других, если берешься судить, — халиф поднялся, и я, отчаявшись его уговорить, тоже встала.

— Хорошо, я дарю тебе своего мужа, решай его судьбу! — бросила я напоследок и вышла, заставив себя подавить горе, сдержать слезы. — Сейчас ты видишь, как они душат меня, но в тот день не пролила я ни одной слезинки.

Закончив своей рассказ, мать Джафара закрыла ларчик и спрятала его в карман со словами:

— Не осталось теперь у меня никакой надежды. Тот, за кого я молила ар-Рашида, давно избавился от тягот этой жизни, умер в темнице. А вчера и второй мой сын, аль-Фадль, последовал за отцом — в тюрьме в Ракке [37] скончался, — старуха умолкла на мгновение, утирая слезы.

— Однако после смерти аль-Фадля большие перемены могут случиться, потому что часто я слышала от него: «Похож мой удел на удел ар-Рашида». Но я молю господа, пусть продлит он жизнь эмира верующих.

У Зейнаб дрогнуло сердце от страха за деда, но то, что старуха пожелала халифу долгих дней, понравилось ей и успокоило. И мысли ее вновь вернулись к странной истории, рассказанной Аббадой. Был рассказ старухи преисполнен такой скорби, так страстно звучала ее речь, что Зейнаб слушала, не переводя дыхания и не сводя пристального взгляда с губ рассказчицы. Не раз душило девушку волнение, и она сама готова была разрыдаться. А когда мать Джафара подошла к концу истории, Зейнаб была поражена мужеством и величием души этой женщины. Она почувствовала, что проникается к ней состраданием, разделяя в сердце боль унижения и ни с чем несравнимой утраты, — несмотря на юный возраст, Зейнаб были доступны глубокие переживания.

Увлеченная рассказом, она уже забыла о своем желании узнать, кто же эта девушка, приехавшая с матерью Джафара. Но теперь, когда рассказ был окончен, Зейнаб вновь устремила на нее полный любопытства взгляд, и только стеснительность мешала ей прямо задать вопрос молодой гостье.

Дананир догадалась о желании своей госпожи, она сама еще более жаждала разгадать этот секрет, и во время рассказа украдкой бросала взгляды на девушку в надежде понять хоть что-нибудь по выражению ее лица, но все было тщетно. Тогда, набравшись терпения, она решила подождать окончания истории.

Солнце уже почти скрылось. Дананир велела слугам зажечь свечи, стоявшие на подставках вдоль стен залы. Свечи эти были изготовлены таким образом, что воск в них был смешан с благовониями. Когда свечи загорелись, зал наполнился ароматом ладана.

Дананир сидела молча, размышляя, зачем же все-таки, после стольких лет отсутствия, пожаловала сегодня к ним мать Джафара.

— Твой рассказ, госпожа, просто за душу хватает, — наконец прервала она молчание, — но ты не сказала, где ты скрывалась все эти годы, — ведь никто ничего не знал о тебе.