Чтение онлайн

— Чо смешного-то?

— Дак и посмеяться нельзя, чо ли? У тя синекуру умыкнули, не у меня. Мне он хоть сто лет — запрет.

И заклекотал, раскудахтался, прямо на Гошку перегаром дыхнул.

Отворачиваясь, Гошка отметил: брагу глушил Сашка. Где ему на водку разжиться, пропойному?

Не обращая внимания на Серьгина, Гошка зашарил глазами по лодке: все ли нормально, в исправности? Краем уха слышал он, как Сашка принялся вдруг длинно рассказывать матерщинный анекдотец с бородой.

— Вот, значит, как жили, — говорил Сашка, — врозь опали, а дети были. Ты слухай, Гоха… Дак вот…

— Чо прилип? Чо репьем прицепился-то? — вскинулся Гошка. — Делов больше нет?

— А то, — усмиряя клекот, проговорил Серьгин. — А то мутишь воду. Наскрозь тебя вижу. Вчера кто с утками около Семенова дома крылом чертил? А-а… то-то и оно! Семен не знает — враз бы ноги повыдергивал. Налим ты и есть налим. Ишшо какой налим. Тьфу!

Серьгин нагнулся к воде, зачерпнул пригоршней и вылил воду себе на лысину. Лил и крякал.

Гошка же стоял как аршин проглотил: страх второй раз за это утро стиснул его грудь.

В Мунгуму Сашка появился лет двадцать назад, прежде исходил приамурскую тайгу с геологами. Пришел он в село в драных солдатских брюках, энцефалитке да резиновых сапогах с обрезанными по щиколотку голенищами. С месяц бедовал, слоняясь по поселку, а потом приютила его Маришка Сайгор, осанистая, в годах нанайка, и зажил человек семейной жизнью, приоделся, высветлился. Выпивши, Сашка бил себя в грудь кулаком и объявлял:

— Бич я, бич!

И звали его бичом, только приставляя фамилию: бич Серьгин.

Сашка любил детишек, одаривал их конфетами, гладил по вихрам и приговаривал:

— Слушайте, дети, дядю Сашу и любите. Мы вас в обиду не дадим. — Говорил, и лицо его становилось жестким, а глаза невидящими.

Когда конфетам в кулечке подходил конец, Сашка катал детишек на горбушке, изображая коня. Скакал и носился галопом, потом падал коленями в траву, изнемогши.

Вначале бабы боялись детей Сашке доверять, а потом привыкли. А Сашке полная радость вышла.

Сашке и детишкам.

В колхозе Сашка был плотником, и сделанное им отличалось крепостью, надежностью. Делал он свое дело с душой, забываясь, частенько работал допоздна, и потому председатель колхоза Рудников на недельные Сашкины запои смотрел сквозь пальцы; отопьет — свое наверстает.

Злой, смятенный ушел с берега Гошка. В стайку опять заглянул, не удержавшись, сеть снова поласкал вздрагивающей рукой, потрогал балберки.

— Пойду все ж, терпежу нет.

Вернувшись в дом, сиял ружье со стены, опоясался патронташем, нож охотничий на бок повесил, натянул резиновые сапоги. На вопрос жены бросил коротко:

— Позорюю.

Спустился в лодке до Орловских островов, оглядывая Амур. Напороться на рыбоинспектора боялся, потому как не только уток думал пострелять Гошка на островах. Месяц назад, по малой воде, он очистил дно Берендинской протоки от задевов — полузанесенных илом топляков и корней деревьев, чтобы потом, когда придет время, никакой задержки не было. И хотел Гошка глянуть сейчас на свою тоню — не терпелось. Чем ближе подплывал он на своей моторке к заветной протоке, тем сильнее охватывало его волнение, жалел он, что не прихватил с собой какой-либо сетчонки. На Амуре тишь да гладь, и никаким рыбнадзором и близко не пахло. Гошка ругал себя за оплошность. Но возвращаться домой было уже поздно — плыли ему навстречу, распахнув надвое реку, острова, и впереди уже угадывались стволы тальников, за кроны которых заваливалось солнце. Солнце било Гошке в глаза, он щурился.

Лодка скользнула в тихие зоревые воды Берендинской протоки. Гошка, мыслями своими занятый, ружье схватить не успел — сорвался с воды, взбалмошно ударяя крыльями, табунок уток и исчез за высокими тальниками.

Гошка заглушил двигатель, направляя лодку к берегу. Сзади отвальная волна зашуршала, налегла на осоку, захлюпала и растаяла в добела отмытом дождями песке. Тишина сомкнулась над островами: ни одного звука. Гошка только свое хриплое дыхание слышал да стук сердца, вдруг всполошившегося: примерещился Гошке стук лодочного мотора. Он так и застыл на месте, готовый в любую минуту выхватить из гнезда весло, оттолкнуться от берега и уйти, пропасть за тальниковыми излуками.

Стук мотора преследовал его все время, пока он шел берегом, бесшумно ступая огромными сапожищами по рассыпчатому скрипучему песку. Он замирал в неудобной позе на полушаге и прислушивался. Присосавшихся на шее и лице комаров давил тяжелой ладонью с силой, вымещая на них зло.

Так, берегом, прошел он всю тоню, отметив, где удобнее выпускать сеть и где выбирать ее. Запомнил ориентиры. По течению определил время сплава.

В полной тишине вернулся к лодке и взялся за весла. Он не хотел подымать лишнего шума. Греб стоя, лицом вперед. Лодка неслышно резала воду, весла масляно шлепали, не нарушая тишины, в низком вечернем солнце без треска пылали тальники, без звона струились отраженные в протоке берега. Гошка, выпятив нижнюю губу, сдувал с кончика носа набегающий пот и не выпускал из рук гребей, пока не вышел к Амуру. Здесь он вздохнул свободно, шумно, всей грудью и запустил двигатель.

Лодка осела, зарылась в воду, но тут же вынырнула и понеслась легко, лишь пяткой кормы опираясь на воду.

На Амуре чисто, безлюдно, будто никогда здесь никого и в помине не было. Гошка повел лодку в обход островов, заприметив косо падающий в недалекие тальники табунок уток.

Он поднял их в Серебряной протоке. Бил влет и точно, хотя почти не целился. Утки падали, неуклюже растопырив перебитые крылья. Подтянув повыше голенища сапог, он собирал их в жестких камышах и еще живых подвешивал к поясу. Они остывающими лапками скребли грубую ткань его штанов. Одну он успокоил кулаком, вымазав при этом в крови пальцы. Шесть уток лежали в корме на паелах, когда Гошка снова вышел в Амур.

Высокие облака еще горели солнечным светом, но солнца уже не было и уже засвежело. На отмели у песчаной косы крупно плюхали сазаны и муксуны. Неплохо бы после кетовой пошарить бредешком по таким косам. В этом году рыба в цене.

Лодка шла вдоль Черемушкиной излуки, когда Гошка вдруг вспомнил, что жена как-то сказала ему об ондатре. Мол, кто-то из нанайцев видел хатки в Черемушкином ключе.

Стояло предвечерье, воздух густел, но еще явственно виделись и слоеные срезы обрывов, и каждое деревцо на берегу. Гошка, сбросив газ, на малых оборотах вошел в устье ключа. А там, прихватив ружье, выпрыгнул на берег.

Он не видел, как ондатра, шныряя поберегу от камня к камню, добралась до воды и вошла в нее, осторожно переступая перепончатыми лапами по неровному дну и медленно погружаясь, в то время как плоский панцирный хвост все еще скользил по мойрой гальке. Зверек нырял, подолгу не появляясь на поверхности, все дальше удаляясь от берега.

Гошка заметил ондатру, когда она уже возвращалась, насытившись, к берегу. Тело зверька было скрыто под водой, и только острая с прижатыми ушами мордочка рассекала гладь, словно перископ подводной лодки.