Чтение онлайн

— А про моих Татьяна никому ничего не говорила? — на всякий случай еще раз уточнил я.

— У моей жены, — снова зашипел он, стремительно проскочив стадию сдержанного негодования, — и без тебя есть, о ком думать! И если вы там решили, что она спит и видит, как бы еще в твоей жизни поучаствовать…

В этот момент я окончательно и бесповоротно поверил, что Татьяна рассказала-таки ему все, о чем я просил. И оградила меня от его реакции. Пока я сам, идиот, через эту ограду не перелез.

— Слушай, — второй раз подряд перебил я его, и даже не поежился, — я не знаю, на кого там перегрузка действует, но если ты взвиваешься, как ужаленный, в ответ на детскую фантазию…

— А зачем вдруг тебе история о родителях понадобилась? — не стерпел он вопиющего нарушения протокола наших взаимоотношений, и в голосе его впервые за долгое время прозвучала настоящая живая нотка — привычной настороженной подозрительности.

— Да Дара начала Галю о родственниках расспрашивать, — с неожиданной для себя готовностью поддержал я возвращение к нашей обычной манере разговора. — Чует мое сердце, что и меня эта чаша не минует.

— И она тоже? — выдохнул он.

— А что, и Игорь…? — догадался я.

Ну, кто бы сомневался! Я даже голову готов был дать на отсечение, что у Игоря такой интерес чуть-чуть раньше проснулся! У его родителей, правда, нужная история уже давно готова была… И вдруг я увидел в ней огромный, зияющий пробел. Который кому угодно с первого взгляда в глаза бросится. И о котором Анатолий, похоже, еще даже не подозревает. И устранить который только я, похоже, могу. Без всяких просьб с его стороны. Хотя они пришлись бы весьма кстати. Чтобы он прекратил воображать, что один только я постоянно в посторонней помощи нуждаюсь.

— Ну вот, видишь! — продолжил я. — Я только потому тебя и побеспокоил. Чтобы, если у вас уже какая-то версия есть, моя с ней не разошлась. Еще ведь и вещественными доказательствами нужно будет заняться…

— Какими доказательствами? — Голос у него многообещающе дрогнул.

— Как какими? — старательно удивился я. — Люди столько лет на земле прожили — и никакого следа от них не осталось? Даже фотографий?

— Да где же их взять? — сорвался он на отчаянный стон.

— Вот сам думаю… — тяжело вздохнул я. — Ладно, я пошел, а то действительно времени в обрез. Спасибо, что определил, в каком направлении мыслить.

Оставив его побарахтаться, как следует, в болоте беспомощности, сам я пошел, естественно, не думать, а работать. Идея скомпилировать в Фотошопе фотографии своих родителей родилась у меня уже давно, а сейчас я с ее помощью мог сразу двух зайцев убить. В результате я оказался точной копией своего отца, а вот мать у меня получилась очень симпатичной брюнеткой — чтобы у Дары больше не было никаких сомнений, в кого она пошла.

Но состарить эти фотографии! Три ночи провозился. Не переставая удивляться, как мне раньше удавалось вообще не спать. Потом, правда, дело быстрее пошло, и я, выполняя данное самому себе слово, взялся за семейный архив Анатолия. Я-то, по моей версии, вышел из семьи не очень обеспеченной и работящей, так что некогда моим родителям было перед камерой позировать, а с его благородным происхождением и над счастливым детством, и над отрочеством пришлось потрудиться.

Честно признаюсь, создание его фотографий принесло мне просто невероятное удовольствие. Младенца на руках у родителей трудно от другого такого же отличить, а вот годам к пяти он превратился у меня в лопоухого толстопуза, очумело, с отвисшей нижней губой, пялящегося в объектив. Потом — в перепуганного первоклассника, вцепившегося обеими руками в букет хризантем и вытянувшегося по стойке «Смирно» в полной готовности исполнить первую же услышанную команду. Эта фотография мне особо понравилась. Потом — в нескладного подростка с непомерно длинными руками и ногами, явно не знающего, куда их девать, и мрачно, исподлобья косящегося на мир. Потом — в прилизанного старшеклассника, явно отличника и любимчика учителей, с ясно читающимся на лице твердым намерением оправдать надежды старшего поколения. Потом… Потом он поступил в университет и, вдали от родителей, к вопросу хранения фотографий отнесся, как все молодые, спустя рукава.

Самое приятное, что он не мог ни заполучить эти фотографии ниоткуда, кроме как из моих рук, ни сделать с ними ничего впоследствии. Спасибо я от него дождался — небрежно вручив ему их в предусмотрительно запечатанном конверте — но на следующий день он опять со мной разговаривать перестал. Татьяна, правда, поглядывала на меня в офисе, усиленно прикусывая нижнюю губу — хоть ей, похоже, мое творение понравилось.

Даре тоже. Дней через десять, на протяжении которых я категорически велел всем дома не отвлекать меня, апеллируя к срочной и серьезной работе (в чем, между прочим, не было ни слова неправды!), я оказался в полной готовности посвятить ее в историю своей жизни. И Галю с Аленкой заодно. Чтобы не выдать Марину. И не выделять Дару и дальше из круга семьи. И одним махом отделаться.

Мое счастливое, безоблачное детство в любящей семье закончилось в тот день, когда мои родители впервые в жизни поехали в отпуск заграницу — на десятилетний юбилей собственной свадьбы. Им хотелось побыть вдвоем, поездка планировалась недолгой — они летели в Египет на несчастные пять дней — и меня оставили на дружественных соседей. Вот только не долетели они до места назначения — рухнул их самолет прямо в море, его даже поднять потом не смогли из-за кишевших на месте катастрофы акул.

Никаких других родственников у осиротевшего меня не оказалось (ваять фотографии каких-то бабушек и тетушек, да еще и запоминать, кто кем кому приходится, у меня уже просто сил не было), и я отправился прямиком в детский дом (здесь мне рассказы Анатолия очень помогли, да и с групповыми снимками намного меньше возни было — там все равно без объяснений одного от другого не отличишь). Никаких особо теплых воспоминаний от него у меня не осталось (а значит, и связей с учителями и соучениками), и воистину настоящая жизнь у меня началась лишь с поступлением в университет, где я и встретил своего единственного близкого друга Анатолия.

Он, кстати, меня потом плагиатором обзывал, хотя в наших историях ничего общего, кроме трагического осиротения, не было. Не говоря уже о том, что я, в отличие от него, всю историю авиакатастроф за добрые двадцать лет перелопатил, чтобы найти подходящую по времени и месту. И никакого наследства не стал себе придумывать, чтобы не выпрашивать потом у наших его материального подтверждения.

Мои женщины отнеслись к моему рассказу по-разному. Галя расплакалась, у Аленки мысли в панике заметались, как только она попыталась представить саму себя, оставшуюся без нас троих, а Дара… Внешне она никак не отреагировала — не вздыхала, не ахала, взглядом сочувствие не выражала. Но одно я знаю точно — никогда прежде не было у меня с ней таких теплых отношений, как в то время. Я все ее настроения чувствовал, когда она совсем маленькой была, а тогда нам обоим вдруг слова перестали требоваться, чтобы понимать друг друга. Я даже подумал, что мне удалось как-то незаметно для себя к ее мыслям пробиться. И с трудом подавил в себе желание при первой же ближайшей встрече ткнуть Анатолия с Татьяной носом в то, как легко добиться открытости и взаимопонимания с ребенком — если говорить с ним искренне и как с равным себе.

Сейчас те с небольшим полгода кажутся мне особо яркими, поскольку обернулись они короткой передышкой перед настоящими неприятностями. Я честно заработал ее напряжением всех своих умственных способностей и приобретенных на земле навыков, но оказалось, что ударные темпы годятся только для сооружения декораций, в которых хорошо короткую сцену из фильма снять, а не жизнь жить. Мой же шаткий, сооруженный на скорую руку, шалаш укрыл меня от палящего жара Дариного любопытства и легкого дождика недоумевающих взглядов в ответ на мое упорное молчание о своей семье. А вот когда тот превратился в неистовый ураган с громами и молниями…

Осенью Дара взломала-таки мой наиболее тщательно оберегаемый сайт. Когда именно, не знаю. Но точно после дня рождения Игоря. Я почти уверен, что он похвастался ей семейным альбомом Анатолия (и зачем только я ему столько фотографий соорудил!), вольно и невольно заставив ее задуматься, почему у меня их так мало оказалось. После чего она, разумеется, принялась их искать. У меня, естественно, в столе и в редчайшие моменты моего отсутствия. Черт меня дернул с машиной на диагностику сунуться — стучать что-то, понимаешь, начало!