Чтение онлайн

Ради прочего же – мяса, ворвани, да китового уса – разводить их смысл едва ли появится и в будущем. Растут киты медленно, как и наземная мегафауна типа слонов тех же самых, которых поэтому никто в неволе в качестве мясного скота и не разводит. Мясо китовое во времена массового китобойного промысла только совсем уж беднота ела, а так собакам его вообще-то скармливали, дабы оно не пропадало зря. Ворвань практически из любой морской живности вытапливается, далеко не из одних только китов. А китовый ус – если и будет в нём потребность у наших потомков, то не настолько массовая, чтобы на неё диких китов не хватило, и не факт даже, что охотиться на них ради него придётся. Они время от времени и сами на берег не пойми за каким хреном выбрасываются, иногда даже целыми стадами. В нашем современном мире с его невысоким китовым поголовьем за год не по одному случаю бывало, а сколько их сейчас выбрасывается при ихней естественной природной численности? Не удивлюсь, если на сотни счёт идёт. Вот и выходит, что если и разводить китов в неволе, то исключительно ради молока, и не потому, что диких мало, а потому, что кто-нибудь представляет себе отлов дикой китихи ради того, чтобы подоить её? Масло из него потом сбивать или сыр варить – это уж потомкам самим виднее будет. До реальной потребности в китовых масле с сыром ни мы не доживём, ни дети, ни внуки.

– А обязательно китовые фермы именно плавучими делать? – спросил Мерит, – Разве нельзя в каком-нибудь морском заливе?

– Их на одном месте не прокормишь, – прикинул Серёга, – Это же фитопланктон сперва выращивать надо на корм зоопланктону, затем на нём этот зоопланктон, и только он уже на корм самим китам пойдёт. Они же не просто так мигрируют, а оттого, что мало им планктона на каком-то одном месте. И начинаться-то их одомашнивание будет, скорее всего, с их выпаса на естественном маршруте их миграций. Киты мигрируют, как и дикие мигрировали, а плавучая ферма следует за "своим" стадом.

– А зачем она тогда будет нужна самим китам? – спросила Ирка, – Ладно бы их там ещё кормили, а то ведь только доят.

– Ну, подкармливать чем-нибудь вкусненьким для них их там, конечно, будут. Но главное – это безопасность. Запирающаяся искусственная бухта плавучей фермы – это надёжная защита от нападений хищников. Тех же косаток, например.

– Но ведь у Жемайтиса же ферма описана стационарная, искусственный атолл, – заметил Мерит, – Получается, что весь планктон для кормёжки китов выращивался прямо на ней. Это возможно?

– Технически возможно – тех же креветок в нашем мире давно уже выращивали на фермах. Но я не уверен, можно ли преодолеть страсть китов к дальним миграциям даже самым обильным кормом. Селекция, конечно, способна творить чудеса, и отбирать, хвала богам, есть из кого, но с китами при их медленной смене поколений на скорый результат рассчитывать не приходится. Очень долгое время работа с ними будет убыточной.

– Ну папа, ради дальней перспективы смысл есть, – заметила Ирка, – А убытки перекроются доходами от освоенного выращивания хотя бы и той же ценной рыбы. И у Жемайтиса ведь тоже не одними только китами там занимались.

– Ира, не любое место ещё и подходит для таких стационарных морских ферм, – вмешался я, – Вот здесь, на южноафриканском побережье, этим заниматься стрёмно.

– Из-за штормов?

– И из-за них тоже. Мыс Доброй Надежды был переименован по королевскому указу, а первоначально был назван Мысом Бурь. И ты могла уже убедиться, что не просто так, а вполне заслуженно.

– Но дядя Максим, это же не в открытом море будет, а в защищённой бухте.

– В нашей Столовой бухте в начале восемнадцатого века погибла в шторм целая голландская флотилия, – припомнил её отец, – Больше сорока кораблей. А в конце того же века случилась ещё одна такая же масштабная катастрофа с двумя военными кораблями и несколькими торговыми. Полного числа погибших в ней судов не знает никто. Мы ведь не просто так вытаскиваем в ней наши суда на берег. Южное полушарие, зима, сезон и китов, и зимних океанских штормов.

– И к сожалению, дело не только в штормах, – добавил я, – Кроме полезных для наших потомков китов в этих водах плавает ещё и зловредная живность, без которой наши потомки с удовольствием бы обошлись. Причём, она – не только в сезон, а постоянно.

– Большая белая? – сообразил Мерит.

– Ага, она самая.

– А отвадить её никак нельзя?

– А как её отвадишь, когда всё побережье усеяно этими пингвиньими базарами и лежбищами морских котиков? Тюлени вообще их излюбленная добыча, на которую они и сплываются отовсюду, но не откажутся и от пингвина – любая теплокровная живность для взрослой большой белой предпочтительнее рыбы. Если истребить и тех, и других, то наверное, можно отвадить и этих кусючих рыбёшек, но ведь мы же истреблять пингвинов и котиков не собираемся? Значит, придётся терпеть и большую белую, потому как покуда есть на этих берегах они, будет в этих водах и она.

– И поскольку её полно, то и морские фермы она тоже без внимания не оставит, – разжевал Володя для особо тупых, – И если какая из них прорвётся, то и напакостит так, что мало не покажется никому.

– А дельфины? – вспомнила Ирка.

– Обычные дельфины против матёрой большой белой слабоваты. Она сама при случае с удовольствием поохотится и на небольшого дельфина. Свой молодняк они от неё защищать будут, друг друга тоже – тут им деваться некуда, и риск потерь оправдан. Но то себя и своих, а ради нашей рыбы и молодняка наших китов они рисковать не станут. Тут уже не обычные дельфины, а косатки нужны. В принципе они дрессируются не хуже тех дельфинов, в нашем мире с ними работали американцы, и по их мнению косатки даже ещё умнее большинства дельфинов. Но они и прожорливее, и места им нужно гораздо больше, а их отлов для приручения – и труднее, и гораздо опаснее. Косатка – она же не просто так обозвана китом-убийцей. Были случаи убийства вполне дрессированной косаткой своего собственного дрессировщика при вполне хороших отношениях с ним. Дикая косатка тем более не станет церемониться с ловящим её человеком.

– Жемайтис всё-таки сильно преувеличил разумность дельфинов, а главное – их готовность и стремление сотрудничать с людьми, – добавил Серёга, – Случаи спонтанного сотрудничества известны, особенно с афалинами, но их не так много, чтобы считать такое поведение дельфинов их видовой нормой. Способность к такому поведению облегчает его закрепление при дрессировке, но ждать его от любой первой встречной дельфиньей стаи я бы не стал. У нас свои интересы, у них – свои, при их совпадении возможен сознательный симбиоз, но не более того.

– Можно, допустим, доверить дрессированным дельфинам выпас той живности, на которую они не охотятся, – прикинул я, – Например, китовых акул, как это у Жемайтиса описано – в принципе почему бы и нет? Но выпас той рыбы, которую они поедают сами, я бы им доверить не рискнул. Это всё равно, что впустить козла в огород с капустой.

– Да и какой уж тут выпас в шторм? – заметил Мерит, и мы все рассмеялись.

Считать эту болтанку штормом или не считать, мореманам виднее, но болтает нас нехило – некоторые отдельные валы едва не захлёстывают своими верхушками наши борта, когда "Косатка" и "Вепрь" с "Туром", два её систер-шипа, переваливаются через их гребни. С одной стороны, сильный ветер для нас попутен и гонит нас хорошим ходом даже под зарифленными парусами, сберегая нам масло, выдавленное из плодов той самой дикой капской оливы. Пока не дадут урожаев плантации нормальной культурной оливы, лишь они, да ворвань, могут служить ГСМ на Капщине. Но с другой-то стороны, сама эта болтанка на волнах – хоть и привычны уже, но удовольствие сильно на любителя…

– Сигнал, досточтимый! – доложил радист.

– Ага, гринвичский полдень, – я сверился по своим ориентовским часам.

В экспедициях мы выставляем наши часы по гринвичскому времени. С одной стороны неудобство, поскольку время-то ни хрена не местное, которое по античным часам определять приходится, но с другой – наши часы уж всяко поточнее внедрённых недавно песочных, точность которых сильно зависит от внимания и расторопности работающего с ними человека. Если промедлит с переворотами или ошибётся в подсчёте их количества – в данном случае до момента местного полудня, поскольку мы к востоку от Гринвича – что толку тогда от полученной им разнице во времени? А местный полдень мы по солнечным часам определяем, не забывая разворачивать их по компасу – тут, опять же, и человек не должен зевать, и магнитное склонение свою роль играет. Ещё и диаграмма Воловича для поправок по уравнению времени, как мы давно уже убедились, эпохе не соответствует ни хрена, явно сдвинута вперёд или взад, и хрен её знает, насколько сдвинута. Это надо по новой таблицы составлять в точках с известной правильной географической долготой, а у нас и сама радионавигация ещё только-только внедрена. Так что всё это наше определение координат очень приблизительное, в открытом море при отсутствии ориентиров и на пару градусов долготы нагребаться можем запросто, и это в хорошую погоду. А как, например, тот же местный полдень определять прикажете, когда солнце тучами закрыто? И сегодня мы его точно хрен определим, а определим тоже приблизительно, плюс-минус лапоть. По моим часам – где-то между часом тридцатью и двумя часами надо этого момента ожидать.

– Папа, а для чего мы открытым морем идём? – спросила Ирка отца, – У берега же и погода лучше, и болтанка эта меньше, и ориентиры на берегу видны.

– В самом деле, почтенный, – поддержал супружницу и Мерит, – Ну, слабее там ветер, так шли бы под полными парусами, оно где-то то на то и вышло бы.

– У этих вод в нашем мире была очень дурная слава, – ответил им Серёга, – Они считались гиблым местом, и особенно опасным было движение именно в виду берега.

– Из-за скал?

– Нет, если близко к берегу не жаться, то на скалу здесь не налетишь. Тут дело не в подводных скалах, а во встречном течении Мыса Игольного. В полосе вдоль берега идёт его самая стремнина, и как раз её мы избегаем, взяв ещё мористее к югу.