Чтение онлайн

Определение Э. Фроммом морального одиночества – одно из лучших в западной социологии: оно фиксирует хотя и одну, но весьма существенную примету морального одиночества – разрыв связей человека с нравственными ценностями общества. Весьма проницательно и размышление американского социолога о том, что моральное одиночество непосредственно определяет психологическую нестерпимость всякого иного одиночества. Нельзя, однако, согласиться с выводами, которые делает Э. Фромм о свободе, как условии одиночества. Одна лишь «свобода от», без всякой связи со «свободой для», т. е. та формальная свобода, которую Э. Фромм считает источником одиночества, есть фикция, а не свобода. Это уже своего рода «несвобода», простая отделенностъ человека от социально-нравственных источников его жизнедеятельности, вызывающая у него ощущение беспомощности, безнадежности всех своих усилий.

По мысли Э. Фромма, нравственная изолированность людей друг от друга в нашу эпоху достигла небывалого размаха. Шить в условиях разобщенности с себе подобными и сохранять при этом человечность, причем «жить без иллюзий», не прибегая к тем духовно-психологическим наркотикам, которые предлагает индивиду частнособственническое общество для подавления у него чувств неудовлетворенности,- жить в таких условиях стало, как отмечает Э. Фромм, очень трудно. На такую самоотверженную, трагически-стойкую жизнь способны пока немногие. Тем более что объективные факторы, в частности развитие экономики, построенной на погоне за прибылью, работают против человека. [Fromm E. The Revolution of Hope, N. Y., 1968 ] Нынешнее производство делает упор не на качество, а на количество. Усиливается «обезличивание труда», исчезает радость творчества. Потребление становится не средством, а самоцелью. «Новый досуг» ведет к еще большему разобщению людей. Потребителя одолевает скука. Внутренний мир человека сохнет, его жизнедеятельность становится «внешней», формально-монотонной. Мысли расходятся с чувствами. Нравственные контакты опустошаются, в них исчезает интимность, взаимопонимание. Общество становится все более слепым к гуманистическим ценностям, провозглашая ценности мнимые, в нем исчезает тяга к справедливости. И т. д. Короче говоря, Э. Фромм рисует тревожную картину разрушения самых основ нравственной жизни человека в капиталистическом мире.

Одиночество – как массовое мироощущение и состояние людей – появляется в нравственно разворошенном буржуазном мире, где моральные ценности общества теряют сокровенные, «интимные» связи с внутридушевной жизнью человека. Каковы же причины разрыва этих связей? Буржуазные идеологи пытаются ответить на этот вопрос. Во-первых, они говорят о том, что утилитарно-функциональное, односторонне-ролевое общение, основанное на принципах выгодного использования человека человеком, не дает утвердиться бескорыстным привязанностям, вызывает своеобразный «кризис интимности». Процесс этот способствует превращению моральных требований в чисто «внешние» повеления, чуждые индивиду: он более не ощущает внутренней причастности к ним. Во-вторых, возрастает значение безличных средств общения (через массовые коммуникации) в ущерб непосредственно личным, «неформальным» контактам. В-третьих, происходит ускорение общего ритма и связанное с ним расширение круга общения, которое ведет к утере им глубины и непосредственности. В-четвертых, вещный, создаваемый руками человека мир порабощает его, превращает в «слугу вещей» (Э. Фромм), происходит, по словам американского этика Г. Мюллера, «вытеснение индивидуальности комфортом». [Muller H. The Children of Frankenstein. Bloomington, 1970, p. 40.] В-пятых, возникает настроение бессилия, безнадежности всякой личной моральной инициативы перед лицом могучих государственно-бюрократических механизмов, незримых, неподвластных человеку сил, делающих его игрушкой в своих руках. «Мы живем в век кнопок, - пишет американский социолог Дж. Диболд.- Кнопки сегодня нажимаются сами по себе». [Diebold J. Man and Computer. N. Y., 1969, p. 23. ] В-шестых, новизна в условиях жизни, постоянно порождаемая научно-технической революцией, делает невозможной устойчивую систему моральных ценностей, норм и запретов. В условиях научно-технической революции стабильной системе морали якобы уже не на что опереться. «Шок» от постоянного вторжения будущего в настоящую жизнь имеет болезненные морально-психологические последствия, уверяет О. Тоффлер. [См.: Тоффлер О. Столкновение с будущим.- Иностранная литература, 1972, № 3. ] А известный противник НТР, американский идеолог Л. Мамфорд утверждает, что ее достижения ничего не прибавляют к человеческому счастью, а вот отнимают очень много. Он предупреждает против наступления бездушной «цивилизации мегамашины», где нравственные и все иные духовные ценности человека вообще исчезнут в результате бесчеловечного научно-технического прогресса. Единственный выход для человечества: резко замедлить темпы научно-технического прогресса, обратиться к природе – естественной, окружающей человека и природе своего «Я». [MumfordL. The Myth of the Machine. N. Y., 1970, p. 117-127, 405-409 ]. В-седьмых…- а впрочем, этот перечень причин разрушения морали (как в масштабах общества, так и в пределах отдельной индивидуальности) можно было бы значительно продолжить. Причем характерно, что все эти идеологи обращают внимание в основном либо на психологические, либо научно-технические причины «моральной анемии», игнорируя социально-классовую их обусловленность (или оттесняя ее на второй план, растворяя в других проблемах). Это позволяет им говорить о разрушительных процессах в нравственности как о всеисторических, роковых, вытекающих якобы из «общих основ» существования современного человека.

Разумеется, многие из вышеперечисленных причин ослабления регулирующей роли морали в самом деле отражают серьезные опасности и противоречия современного течения жизни. Однако понять их действительную роль в системе межличностных отношений можно, лишь рассматривая их в совокупности, в целостности, видя их социально-историческую обусловленность и зависимость от характера общественных отношений. Возьмем для примера такую проблему, как интенсификация контактов в современную эпоху. Исторически эта проблема – в ряде своих главных аспектов – далеко не новая, существовавшая и до НТР. С ней связан и вопрос об интенсивности нравственных отношений людей. Сама по себе интенсивность моральной жизни – важнейший показатель общедуховной, культурной развитости личности. Исторически эта интенсивность никогда не была одинаковой (да и протекала на неоднородных культурных «ландшафтах» душевного мира людей различных поколений). Она иногда стремительно падала, почти доходя до состояния спячки, и временами взлетала до небывалого горения, бурного течения страстей, чувств, мыслей. С конца XIX века и по настоящее время эта интенсивность действительно стала особенно большой, возрастающем по крутой, устремленной вверх кривой. Возьмите крупнейших писателей этого периода – от Достоевского до Хемингуэя: их герои, не давая себе передышки, без остановки и успокоения, живут интенсивной, можно сказать, даже лихорадочной, нравственной жизнью. Интенсивность этого их внутридушевного движения порой даже не зависит от динамизма сюжетной канвы: внутри, казалось бы, спокойной, размеренной, не нарушаемой вторжениями извне жизни личности скрывается свой кипучий мир, динамизм и напряженность которого зачастую намного превышает подвижность мира внешних событий, поступков и дел. Эта исключительная интенсивность нравственных движений души позволяет – даже в пределах отдельной человеческой судьбы – пережить такое количество нравственных вопросов, поворотов, коллизий, которое ранее выпадало лишь на долю опыта целых поколений.

Значит ли все это, что интенсификация социально-нравственного общения и переживаний людей есть «благо само по себе», не вызывающее никаких проблем, противоречий, трудностей морального порядка? Не будем торопиться с подобным выводом.

В мире действительно наблюдается общая тенденция: интенсификация и рост межличностного общения. Целый ряд факторов определяет этот процесс: это прежде всего характер современной эпохи революционного перехода от капитализма к социализму, сопровождающегося бурным ростом исторической активности трудящихся масс, усиление социальной взаимозависимости индивидов, ломка традиционных социальных, национальных, расовых и иных барьеров, рост средств передвижения и миграции населения, развитие средств массовых коммуникаций, взрыв информации, убыстрение темпов общественной жизни и т. п. В общем и целом, умножение числа межличностных контактов может способствовать развитию общительности, морального взаимопонимания, солидарности между людьми. Это тот громадный «океан» современных отношений, в котором, как в перенасыщенном растворе, выкристаллизовывается (причем в массовом масштабе) нравственно-психологическое богатство, личностная неповторимость каждого отдельного человека. Если внутридушевное богатство личности зависит от содержательности, широты, динамизма ее общественных связей с другими людьми, то объективный рост многосторонности, интенсивности общения, складывающийся в обществе, является тем фактором, который усиливает источники этого богатства, «черпая» из него, как из питательного «резервуара»; многие миллионы людей могут обогащать свой духовно-нравственный мир, приобщаться ко все большему кругу ценностей.

Однако это общая тенденция, общее условие духовного развития индивидов, сложившееся в XX столетии, не однопорядково по социально-историческому содержанию. Капитализм, с его особой атмосферой межличностного общения, не только сдерживает действие этой тенденции, но и, что еще более опасно, извращает само ее содержание. Из условия духовного, нравственного обогащения индивидов такое общение превращается в преграду этого обогащения: интенсификация межличностных контактов сопровождается торжеством своекорыстных, эгоистических, грубо утилитаристских связей между людьми. Искаженные «модели» общения, вплоть до антигуманных, основанных на унижении, садистском подавлении воли и самостоятельности других лиц, получают в буржуазном мире широкое распространение. Интенсификация межличностных связей затрагивает лишь оболочку внутридуховного мира индивида, который опустошается нравственно. Ощущение одиночества, заброшенности, ненужности, непонятости обретает особенно острое, парадоксально-патологическое выражение именно на фоне роста контактов с другими людьми, в пестром калейдоскопе проходящих перед индивидом лиц, в мелькании истертых, похожих друг на друга встреч, ситуаций, фраз, жестов, дел. Наступает пресловутое «одиночество на публике». Это – моральное одиночество, ибо множество поверхностных связей уже не является для человека проводниками нравственного созвучия с другими людьми. То есть интенсификация межличностного общения сама по себе, автоматически еще не ведет ни к обогащению, ни к опустошению внутриличностного морального мира индивидов. Причины такого опустошения определяются прежде всего содержанием тех отношений, которые господствуют в капиталистическом обществе, подчиняя себе все остальные.

Несомненно, интенсификация межличностного общения имеет и свои собственно психологические проблемы, также скрывающие в себе опасность нравственного опустошения. Нравственно-психологическая разобщенность может возникать и при чрезвычайной загруженности контактами: в этом случае количественный рост оплачивается дорогой ценой утраты качества, глубины эмоциональной связи с другими людьми, утерей морального резонанса с ними. Быстрая смена, беглость контактов иссушает нравственную чувствительность, ее искренность; сила, напряженность падает, наступает своеобразный дефицит моральных эмоций. Чрезмерное расширение круга знакомств делает их менее прочными, менее постоянными. Увеличение контактов в этом случае оказывается внешней, «суетной» стороной общения, придающей ему поверхностность: индивиду приходится все чаще ограждать свою психику от перенапряжения – с помощью стереотипных восприятий, шаблонных реакций, торможения эмоций. Свежесть, непосредственность морального восприятия человека человеком тускнеет, исчезает. Наступает «кризис самовыражения» индивидов, казалось бы втянутых в благоприятное «поле» общения – динамичный круг знакомств, встреч, контактов. Эмоциональное торможение, стереотипизация, полезные и необходимые до известного предела, перерастают в жесткую рутину стандартного поведения и восприятия, препятствующую взаимопониманию и сопереживанию, вызывающую приступы нестерпимого морального одиночества.

Рост функционально-ролевых, формально-деловых «моделей» поведения также может ослаблять глубину нравственного общения, если этому способствуют враждебные действительному развитию личности социально-классовые отношения (частнособственнические) или неблагоприятная нравственно-психологическая атмосфера, ее окрунсающая, моральное неблагополучие в сегментах ее «поля общения».

Бывает и так, что личность подстраивает свой внутренний нравственный мир к тому своему «образу», к тем ожиданиям, которые создают о ней окружающие. Здесь есть опасность – особенно для натур слабых, обладающих вместе с тем высокой степенью «приспособления» к окружающим – стать не тем, чем они есть на самом деле, т. е. перепутать ценности, которыми надо жить. Само давление окружения на личность, влияние, говоря языком психологов, «экспектаций» (ожиданий) общественного мнения может быть разным по социальному, классовому содержанию, форме и даже размаху. Одно дело, скажем, сочиненный образ, «символ секса», которым наделила публика (под влиянием средств «массовой культуры» буржуазного общества) всемирно известную артистку Мерилин Монро и который, несомненно, пагубно отражался на нравственном течении ее жизни, ее самочувствии, самой ее судьбе. Другое дело, скажем, образ политика-демократа, которым наделило (и не без оснований) общественное мнение президента Альенде и которое, несомненно, также сказывалось на судьбе, гуманных поступках этого человека. Дело, следовательно, не в самом факте наличия «ролевых» экспектаций, якобы всегда, при всех обстоятельствах заглушающих моральную неповторимость личности, а в том моральном содержании, которое в них вкладывается.

Опасность опустошения нравственного общения особенно велика при капиталистических социальных отношениях. На это обстоятельство проницательно указывали еще К. Маркс и Ф. Энгельс, когда писали, что в буржуазном обществе «для индивида его отношения имеют значение не сами по себе, не как самодеятельное проявление, а как маски». [Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 3, с. 440.] В этом обществе «узость рамок, внутри которых происходило развитие общения», [Там же, с. 433.] накладывает свою печать на целые социальные общности – классы, слои, группы. А происходит это в конечном счете потому, что «в буржуазном обществе капитал обладает самостоятельностью и индивидуальностью (курсив мой. – А. Т.), между тем как трудящийся индивидуум лишен самостоятельности и обезличен». [Там же, т. 4, с. 439. ]

Мораль пронизывает собой почти все аспекты человеческого общения. Она выступает как способ передачи оценок, т. е. обеспечивает нормативную избирательность информации. Она связывает повседневную жизнедеятельность индивидов с принятым соподчинением ценностей в обществе, т. е. воздействует на сам выбор или той, или иной социальной позиции. Она фиксирует обязательность того или иного поведения, поступка, т. е. регулирует взаимоотношения людей. Она вызывает эмоционально-действенное состояние общающихся, выражаясь в чувствах симпатии и антипатии, энтузиазма и огорчения, одобрения и осуждения. Она воздействует на целеполагание всего поведения человека, формирование его «замысла жизни» через ориентацию на нравственный идеал. Все эти ее функции, разумеется, взаимопереплетаются, хотя каждый раз доминирует что-то одно.

Буржуазные же социальные отношения искажают моральное содержание общения. Человеку навязываются ложные, иллюзорные оценки, тем самым избирательность в отборе моральной информации служит не раскрытию подлинного смысла событий и поступков, а сокрытию этого смысла. Возникает враждебное искренности, бескорыстию в отношениях людей соподчинение ценностей, ставящее в вершину их иерархии эгоистическую выгоду. Обязательность (императивность) поведения человека превращается в следование внешним, понуждающим требованиям, чуждым его внутреннему духовному миру. Эмоционально-действенное состояние субъектов в нравственных контактах сменяется формальной рутиной стандартных взаимоотношений, когда на человека, как на вещь, распространяется принцип: «использовал-выбросил». И т. д. Неблагополучие в нравственной сфере жизни личности постепенно осознается как болезненный разлад с самим собой, как раздвоение на «подлинное» и «неподлинное» существование. Быстрее всего, вероятно, реагирует на неблагополучие сфера нравственных чувств. Именно здесь накапливается раздражение, беспокойство, ощущения заброшенности и бессилия, неустойчивости перед властью слепых, враждебных индивиду сил. Это тот нравственно-эмоциональный уровень, на котором вызревает такое явление, как психологическая нестерпимость морального одиночества. Постепенно неудовлетворенность охватывает и все другие «этажи» нравственного сознания, изменяя самооценку и добираясь до идеалов, которые теперь уже рассматриваются как ложные, как моральные «галлюцинации». Складывается особое, по общему мироощущению и эмоциональной тональности, а именно «несчастное» [Злоключения «несчастного» и «довольного» массового буржуазного сознания, причем именно в нравственно-психологическом аспекте, обстоятельно и проникновенно разобраны в книге: Ландесман П., Согомонов Ю. Спор с пессимизмом. М,, 1971.] нравственное сознание.