Чтение онлайн

– Ну, ладно. «Удобственно, неудобственно». Завтра отправляйтесь в мастерские, Танюша знает где, объяснит. Там будут уже предупреждены и работой загрузят.

– А это как жа?– кивнул на руку Иван Никанорович.

– А это, как позволит, так и работайте. У нас там однорукий мастер есть. Познакомитесь, удивитесь. Артель собралась славная. Орлы.

– Премного благодарны, барин,– поклонился, встав, Иван Никанорович.

– А вот этого не нужно. Во-первых, я не барин, а вы не мой холоп. Во-вторых, пока и не за что. А звать меня Михаилом. Так и зовите. Давайте-ка чай пейте. Продрогли пади, пока добирались?

– Да мы уж согрелись, у вас в горнице-то. Тепло у вас и благодатно,– вздохнула, оживившаяся Мария Поликарповна.

– А вы, Мария Поликарповна, отчего к чаю не притрагиваетесь? Пироги-то нынче, какие девчонки спроворили. Свежие и румяные. Не стесняйтесь. Вам, при вашей болезни, хорошо питаться нужно. Детишек еще вырастить нужно, потом внуков нянчить,

– Мишка пододвинул поближе к Марии Поликарповне пироги.– Мы вас оставим с Сергеем на часок. Будьте, как дома. Татьяна, детишкам пряников принеси тульских, распоряжайся, не сиди сиднем. Ужинайте не спеша.

– Да мы сыты…– попыталась, отнекаться, Танюша.

– Разговорчики, – перебил ее Мишка.– Живо за пряниками и пирогов еще неси, вон «подмели» уже почти все.

– А как же девочки завтра?– засмущалась Татьяна.

– Блинов с утра напекут или пошлем кого-нибудь в кондитерскую. Мы вот Марию Поликарповну тут на кухню поставим главной и чтоб вам не отвлекаться, пусть заправляет. Справитесь, Мария Поликарповна?

– Ой…– испугалась та.– Стряпня-то моя, по нраву ли будет?

– Особенная она у вас какая-нибудь?

– Да какая же особенная? Как все готовлю,– произнесла, запунцовев, Мария Поликарповна.

– Ну, если «как все», тогда с завтрашнего утра и приступайте. Девчонки-то малоежки. Да еще все сами норовят что-то сочинить. Вы им главное не мешайте, пусть что хотят, делают. Только порасспросите, кто на что горазд и когда собираются кулинарничать, ну и в тот день главное, чтобы повтора не получилось. Разберетесь. Здесь весело. Ну и оплата, как положено. Завтра вам жилье подыщем где-нибудь рядом, чтобы не бегать через всю Москву. Ну, а пока занимайте гостевые комнаты. Там пусто. Серега вон у себя живет, в своем доме. Силиверстович тоже в своем домике расположился. Леонидович в школе обосновался. Живите пока. Татьяна вам все покажет, где у нас что есть. Ужинайте. Через часок я вернусь.

– Серега, забеги завтра с утра к Силиверстовичу, предупреди его об Иване Никаноровиче. Мужик-то смирный, как в народе говорят. А я займусь жильем для них,

– Мишка с Серегой спустились вниз по лестнице, оставив семейство Петровых одних в трапезной.– Аннушке расскажи, про все их обстоятельства, кроме чахотки. Эту проблему я ликвидирую и нечего пугать белошвеек попусту. Начнут еще шарахаться от них перепугано.

– Лихо у тебя получается, сколько раз наблюдаю за процессом излечения и всегда удивляюсь. Не понятно, что там за корь у твоих пацанов, при твоих талантах.

– А хрен его знает? Я же болезни только лечу, а бабьи выдумки у меня пока не получается. Матушка там чего-то выдумала. Краснуха, корь или стригущий лишай ей вечно мерещатся. Таскает пацанов на прививки к эскулапам. У нее целый график, когда от чего им иммунитет взбудоражить. Кайф она от этого получает. Ну а я не хочу ее удовольствия лишать, проявлять любовь к внукам. На прошлой неделе Пашка, а может Петька залез в банку с перцем молотым и нюхнул. Стоит, ревет и чихает. А тут Нина Андреевна влетает, ну и как запричитала: – Ребенок без присмотра, у него коклюш или ветрянка, наверняка. Держите их здесь, в этом веке диком, а их нужно периодически педиатру показывать,– закатила скандал и уволокла всех в Питер. Теперь там пока все анализы не сдаст, не угомонится. Бедные пацаны. Особенно Петька… Или Пашка.

– Ты же говорил, что различаешь их запросто?

– Конечно, но на всякий случай сомневаюсь. Хитрющие ведь оба. Особенно Петька.

– Или Пашка?

– Ну да. Или он. Представляешь, бывают тройни. Вот где кошмар.

– И семерни бывают. А чего кошмар-то?

– Ну как же. Напакостит один кто-то и как родителям быть, если затихарился?

– Обыкновенно. Снимает родитель ремень и по всем задницам, чтобы не ошибиться.

– Вот так? По принципу,– «Одна задница за всех и все за одного»? Не справедливо же.

– Зато преступник точно не уходит от расплаты, ну и еще потом получает по загривку от всех.

– Нет – это не наш метод. Я по-другому действую в таких случаях.

– Как?

– Отправляю их к бабушке. Начинаю чем-нибудь интересным заниматься, а их демонстративно к бабуле. Она уже обижается,– «Опять надутых ко мне выгнал?»

– Так, а Катюша как разбирается?

– Она быстро разбирается. Глянет на них своим оком и сразу видит, который напакостил. Она их не путает и насквозь видит.

– Та-а-к. А ты не видишь?

– А я не лезу. Я и к другим не лезу – это все равно, что в замочную скважину подглядывать. Противно. Себя не уважать. Мерзавцев только «сканирую» при нужде крайней.

– Тебе противно, а Катюше можно?

– Так она же по-другому видит. Не в мозги лезет, как я. Она сердцем чует и только их, а другой если кто, так обведет ее вокруг пальца запросто. Она на прошлой неделе в супермаркет одна сходила за продуктами, вернулась без продуктов и денег. Да еще и ревет. Слезы в три ручья. Спрашиваю в чем дело? Оказалось, что к ней на улице подошел дядечка, весь из себя «Богом обиженный». Говорит,– « Мы сами не местные, погорельцы мы. Сидим на вокзале всей деревней». Ну, она и отдала все, что с собой было. Вот, наверное, бомжара удивился. Верит всем. Рот раскроет и верит. Лох жуткий.

– Просто добрая она, а люди это чувствуют,– заступился за Катюшу Серега.

– Ну да. И пользуются без стыда и совести. Особенно в 20-м.

– Почему там особенно?

– А потому что здесь люди побесхитростнее. Если говорит, что погорелец, значит, так оно и есть. И народу здесь меньше. А там все норовят облапошить друг друга. Опустить, развести, лохануть, кинуть, бортануть, лапшу на уши навешать. В 18-том и слов-то таких не знают пока. Совесть у людей в этом веке не так заглушена. А в 20-м она уже попискивает едва слышно. Я как-то в метро ехал, смотрю, бабка идет в галошах веревкой подвязанных и причитает:– «Внуков троих одна воспитываю. Родители погибли в автокатастрофе. Помогите люди добрые. Кто чем может». Ну, и не удержался, заглянул в «замочную скважину». А там! Внуков сроду не было. Пенсию себе выбила по инвалидности какую-то немыслимую. И пропивает ее вместе с таким же уродом моральным, а потом по вагонам с плакатом ходит.

– Так и здесь вон на паперти сидят такие рожи, что от одного взгляда на них дурно делается и все стонут, тоже самое. Только не автокатастрофа, а «поветрие сгубило» и «недород с пожаром извел». Профессиональное нищенство всегда было и будет.

– Так тут действительно «поветрие и недород». А люди стесняются своего положения и норовят как-нибудь из него выцарапаться. Веры больше в Бога может быть?

– Да ну. Видимость одна. А прохиндеев меньше, потому что, как ты сказал, народу меньше. И потом, тут и нормально живущие вон в лохмотьях, как Петровы ходят. Заплата на заплате, блин. Поэтому просить-то чтобы, у такого населения и разжалобить, нужно и вовсе быть в отрепьях и струпьях. Ту же бабку, которую ты в метро увидел, если сюда переместить, то ее с паперти сразу прогонят, только за одни галоши, да еще и на веревочках. Рядом с лапотниками в онучах она барыней будет выглядеть.