Чтение онлайн

Президент Австрии Курт Вальдхайм со своей женой, 1988 г.

После окончания съемок Вальдхайм любезно пригласил меня в свою оперную ложу на вечернее представление. Я предупредил его, что у меня есть только одна пара джинсов и старый пиджак без галстука, но он заверил, что это пустяки. Я приехал в оперу, когда уже подняли занавес, прошел в президентскую ложу, увидел на сцене чернокожего человека и догадался, что сегодня дают «Отелло». Вальдхайм сидел в ложе в обществе двух дам, одна из которых выглядела постарше другой. Я подсел к старшей, полагая, что это его жена, но она поняла мою ошибку и сказала что-то вроде: «Я — не та, кто вам нужен». Тогда я пересел к младшей и извинился за свою бестактность, сказав: «Я не думал, что фрау президент так молода и привлекательна». Тина просила меня при возможности сфотографировать супругов Вальдхаймов вместе, и сейчас появился отличный шанс попросить разрешения. Фрау Вальдхайм отнеслась к моей просьбе с пониманием и сказала: «Приходите к нам домой завтра утром, и мы будем позировать вам после завтрака».

В сентябре 1990 года я отправился в Бонн, чтобы сфотографировать немецкого канцлера Хельмута Коля. Был холодный и дождливый день. Я внимательно осмотрел рабочие помещения Коля, которые совершенно не вдохновляли меня. В отчаянии я выглянул в окно и посмотрел на парк внизу. Дождь волшебным образом прекратился, так что я прогулялся по парку, пытаясь найти что-нибудь вроде кряжистого немецкого дуба. Все дубы были тонкими и похожими на зубочистки, зато вокруг было полно старых вязов. Я выбрал самый большой и попросил канцлера позировать перед ним. Он оказался любезным и предупредительным натурщиком и предоставил мне столько времени, сколько понадобилось. Когда я сказал: «Благодарю вас, герр канцлер, это все», он ответил: «Мистер Ньютон, а теперь, пожалуйста, сфотографируйте меня в моем кабинете».

С Хельмутом Колем для "Дома немецкой истории"

Маргарет Тэтчер всегда завораживала меня. Он воплощала женскую силу и властность, которая достигла вершины успеха и при этом стала казаться мне еще более сексуальной. Вскоре после своей отставки она приехала в Аннахайм, штат Калифорния, чтобы прочитать лекцию перед сотнями людей. Шел 1991 год, и Тина уговорила миссис Тэтчер позировать для меня. Я приехал в отель, где она остановилась со своей свитой, рано утром, примерно в 8.30.

Маргарет Тэтчер

Администрация отеля выделила мне просторный номер в качестве фотостудии, но я намеревался сфотографировать Тэтчер возле бассейна. В течение долгого времени я испытывал своеобразную влюбленность по отношению к ней. Сила и магнетизм ее личности оказывали на меня сильное влияние, и я хотел показать свое восхищение, подарив ей самые великолепные розы, которые смогу купить. Я помчался в цветочную лавку при отеле, но она была еще закрыта в этот ранний час. Я возвращался туда трижды; наконец она открылась, и я увидел массу увядающих роз. Я купил все до одной, помчался наверх и стал поджидать свою добычу. Каждый раз, когда я слышал, как кто-то идет по коридору в сторону моего номера, я устремлялся к двери с розами в руках, готовый распахнуть ее и приветствовать мою богиню. Наконец она появилась, одетая в элегантный костюм. На ногах были тонкие нейлоновые чулки, а волосы уложены в безукоризненную прическу с высоким зачесом, причем каждый волосок сиял на своем месте. Я взмок от возбуждения и нервозности, но она была спокойной и собранной. Я подарил свои розы; она любезно приняла их и вручила секретарю, молодому человеку приятной наружности. Я предложил спуститься к бассейну, но она отказала довольно суровым тоном. Снаружи поднимался ветер, и она не хотела портить прическу. Тогда я попросил ее сесть на стул, причем нога на ногу. Ее ноги показались мне совсем неплохими. Она села, но не закинув ногу на ногу. Я установил на штатив свою старую маленькую камеру «Фудзи»; она немного наклонила голову вбок и улыбнулась в объектив кисловатой улыбкой. Я попросил ее выпрямить голову и быть посерьезнее. Она возразила: «Но человек выглядит так неприятно, когда он не улыбается!» В какой-то момент она перестала улыбаться, и я щелкнул затвором. На этом все кончилось. Она встала и величественно вышла из комнаты. Пять минут спустя вернулся ее секретарь, и я попросил его подписать стандартное разрешение для редакции журнала, дающее право на публикацию фотографий. Он сказал: «Мистер Ньютон, мы никогда ничего не подписываем. Вы можете опубликовать любые сделанные вами фотографии премьер-министра».

Миссис Тэтчер настолько владела ситуацией, что не сделала ни одного неверного движения и ничем не выдала своего настроения. Как выяснилось потом, ей очень не понравилась эта фотография, о чем она напоминала мне при наших следующих встречах. Я же буквально влюбился в этот снимок: она была похожа на акулу, держала голову очень прямо и не улыбалась. Теперь эта фотография (большой отпечаток высотой два метра) выставлена в Национальной портретной галерее в Лондоне.

Я люблю проводить зиму в Шато Мармонт в Голливуде, где мы с Джун останавливались в течение двадцати шести лет. Меня всегда пленяет знакомая обстановка.

"Обнаженные в домашней обстановке", 1992 г.

"Обнаженные в домашней обстановке", 1992 г.

Моими любимыми фотографиями часто оказываются те, которые пробуждают сильное ощущение, выраженное в словах «я уже был здесь раньше». Серия «Обнаженные в домашней обстановке» началась с моего желания фотографировать комнаты в Шато Мармонт, которые мне очень хорошо знакомы, но кто будет смотреть на фотографии пустых комнат? Поэтому я добавил обнаженных женщин.

Местечко Ньюлли-сюр-Сен, апрель 1997 года. Я нахожусь е доме Жана-Мари Ле Пэна, чтобы сфотографировать его для жур нала «Нью-Йоркер».

Жан-Мари Ле Пэн, 1997 г.

Он пользуется репутацией антисемита у крайне правого политика. Именно такой своеобразный тип, который мне нравится фотографировать, — без всяких шуток. Я сижу в салоне и жду, когда меня вызовут к хозяину. На стене висит картина военно-морской тематики, на столе лежит большая Библия с затейливым шрифтом, украшенная цветными иллюстрациями. Пожалуй, будет неплохо использовать ее для съемки. Как всегда, я стараюсь очаровать человека, чтобы получить его хороший портрет. Создание портретов требует искусства обаяния со стороны фотографа, о чем я неустанно напоминаю себе в подобных ситуациях. Действительно, мы с Ле Пэном быстро находим общий язык: я симпатичен ему, он нравится мне. Сеанс начинается в саду. Он проявляет терпение и сговорчивость до тех пор, пока я не замечаю двух крупных доберманов. Что-то щелкает у меня в голове, и я прошу его позировать мне вместе с собаками. Он отвечает отказом, а его дочь, которая присутствует на съемках, говорит: «Ни в коем случае». Однако после непродолжительных уговоров — и вот он, покорный, как ягненок, позирует со своими любимыми собаками.

Четвертое мая 2000 года было днем открытия нового крыла Национальной портретной галереи в Лондоне. Меня вместе с многими другими фотографами и художниками пригласили на это событие. И вот я стою, вытянувшись по струнке перед моим портретом леди Тэтчер, а она держится на другом конце зала, как можно дальше от меня. Раньше она уже говорила мне, как сильно ей не нравится эта фотография, и теперь воспользовалась этой возможностью, чтобы повторить свою критику во всеуслышание. У меня есть только один костюм, который я надел сегодня. Проходя между порталами Национальной портретной галереи, я услышал громкое «блямс», и в следующее мгновение на мое правое плечо откуда-то из-под перекрытия шлепнулась большая порция голубиного помета. Вонь была жуткая.

Королева Елизавета и я в Национальной картинной галерее (фотография Тима Кларка)

У меня в кармане лежали две гигиенические салфетки, уже использованные; с их помощью я попытался вытереть эту дрянь, но только размазал еще больше. Вы можете видеть эту отметину на фотографии.

«Vanity Fair» направил меня сделать еще один портрет Лени Рифеншталь. Мы впервые встретились в Гаване в 1987 году и завязали довольно странные взаимоотношения: я восхищался ею как великим кинорежиссером и фотографом, а она казалась польщенной, что немецкий еврей, пользующийся репутацией скандального фотографа, проявляет неподдельный интерес к ней. Будучи подростком, я видел все ее картины, такие, как «Голубой свет», «Белый ад» и так далее. В основном это были фильмы о немецких горах, героических лыжниках и летчиках, снегах и ледниках.

В то время берлинцы называли ее не иначе как «Reichsg-letscherpalte» — труднопереводимое слово, приблизительно означающее «ледниковая подстилка германского рейха», — поскольку они не сомневались, что она была любовницей Гитлера. Разумеется, это было неправдой, но Лени действительно когда-то сходила с ума по Гитлеру. После войны осталась не удел, но суд не нашел в ее прошлом ничего предосудительного.

Я был хорошо знаком с ее работами и часто упоминал о них в своих лекциях. За это я получал упреки от множества людей, включая Джун, не понимавших, как еврей может одобрительно отзываться о человеке, чьи политические симпатии весьма сомнительны. Однако я могу отделять людей от их работы.

Лени Рифеншталь, 2000 г.

В своей недавней лекции я говорил о ней как о талантливой художнице, несмотря на ее работу в пользу нацистской пропагандистской машины. В июне 2000 года, когда я приехал в ее дом под Мюнхеном для последнего фотосеанса, она усадила меня за большой стол, ломившийся от кофе и пирожных, взяла меня за руку и долго не отпускала — должен сказать, у этой девяностодевятилетней дамы была железная хватка, — а потом ткнула мне в лицо газетную статью и сказала: «Хельмут, обещай мне не называть меня старой нацисткой, иначе я никогда больше не разрешу тебе фотографировать меня». Что я мог поделать? Будучи старым pute [ 14 ] и думая только о фотографиях, которые я надеялся отснять в тот день, я мог пообещать даже жениться на ней. Поэтому мы приступили к съемкам. Лени носила брюки, и я знал, что она очень гордится своими ногами и считает, что они лучше, чем у Марлен Дитрих. Я попросил ее надеть юбку. Что ж, брюки исчезли в мгновение ока, и она предстала передо мной в коротенькой юбочке. Что же, я не был разочарован. Как говорится, «ноги уходят последними».