Чтение онлайн

— «Большой гость», — сказал старик, переведя на русский эскимосское название. Он не только заметил фонтан, но и сразу определил вид кита!

— По-русски — «гренландский кит», — ответил я. Одно из преимуществ натуралиста в путешествии заключается в том, что всегда есть взаимно интересная тема для общения с местными жителями. Оказалось, что старику 65 лет (для эскимоса возраст очень редкий), и большую часть жизни он работал «наблюдателем». Раньше в каждом селении эскимосов и береговых чукчей был свой наблюдатель — человек, который ежедневно дежурил на сопке с хорошим обзором, высматривая новости: не едут ли гости, не меняется ли погода, каков в море лед, а в тундре снег. Самым интересным событием, виденным стариком за сорок лет работы, был пожар и взрыв погранкатера в 1953 году. Что касается чукотской молодежи, то она удивила меня любовью к соответствующим анекдотам. Правда, один встреченный националист уверял, что эти анекдоты — проявление комплекса неполноценности, который испытывают русские по отношению к чукчам. Ведь воинственные чукчи — единственный из народов Сибири и Дальнего Востока, который русским не удалось победить силой оружия. До 1917 года они так ни разу и не уплатили царю ясак. Сами себя эти гордые люди называют «луоравэтлан», что можно перевести как «открыто выступающий стоя» или «говорящий правду в глаза». …Провиденский аэропорт изо дня в день понемногу заполнялся народом. Мое внимание привлекли два мужика в американской одежде и с импортными рюкзаками. Что-то в них было неуловимо советское, и я никак не мог понять, наши это или американцы. В конце концов мне удалось под каким-то предлогом заговорить с ними, и выяснилось, что это двое московских зоологов, возвращающихся с Аляски. Подвернулись они очень кстати: из Провидухи мы вскоре улетели, но в Анадыре пришлось сидеть еще несколько дней, и я был рад найти компанию для вылазок по окрестностям. Вблизи аэропорта я нашел (впервые на Чукотке) колонию редких камчатских крачек, а с причала паромной переправы можно было, протянув руку, погладить одного из полярных дельфинов-белух, вошедших в залив в погоне за кетой. Вскоре мне пришлось расстаться с новыми друзьями, и одного из них я с тех пор видел всего раз или два, зато второму суждено было сыграть в моей жизни роль золотой рыбки. Итак, ребята улетели в Москву, а я просочился на совершенно сумасшедший военный рейс в Магадан через Марково, поселки Северо-Восточной Камчатки, Петропавловск, Палану и Балыгычан (это все равно, что лететь из Москвы в Крым с посадками в нескольких райцентрах Казахстана). В некоторых местах мы торчали по полдня, так что весь полет занял трое суток. Лиственничные леса магаданских сопок показались мне настоящими джунглями, а сам город — солидным мегаполисом. Но чувствовал я себя там очень уютно — в Магадане еще сохранилась та особая атмосфера Крайнего Севера, которую практически утратили другие крупные центры. Городская газета, к примеру, называлась «Территория» в честь известной книги Олега Куваева. К тому же это один из самых красивых городов Союза. Вот к чему я с трудом привык снова — это к существованию ночной темноты. Покрутившись по окрестностям, я уехал на запад. Началась самая интересная часть маршрута — наименее изученные на Земле районы между Охотским побережьем и Леной. Эти дикие края неизвестны туристам и вообще почти никому, так что я не очень представлял себе, что меня ждет, хотя не раз видел их с самолета. Три практически не населенных горных страны — Колымское нагорье, Хребет Черского и Сунтар-Хаята — пересечены единственной дорогой, знаменитым Колымским трактом. Ни одна дорога России не производит столь ошеломляющего впечатления беспредельностью необитаемых просторов, суровой красотой гор и дикостью природы. Первый 500-километровый участок тракта от Магадана до Колымы довольно оживлен — не составляет труда поймать грузовик, а раз в день ходит автобус. До городка Усть-Нера на Индигирке машин меньше, но все же достаточно. Дальше в Якутию уходит разбитая грунтовка, на которой можно прождать пару дней (а комары появляются сразу), но как раз эта часть пути самая красивая. Шофера-дальнобойщики обычно оказываются интересными людьми, и многочасовая беседа не кажется слишком высокой платой за проезд. К концу второго дня я пересек Колыму и вскоре сошел на неприметной развилке, по которой за сутки дошел до озера Джека Лондона. Там не было ни души, только на соседнем озере Танцующих Хариусов стояла лагерем компания золотоискателей. Эта группа озер настолько красива, что действительно имеет смысл идти семьдесят километров пешком (обратно меня, впрочем, подвезли старатели). Грузовик с пустыми контейнерами из-под руды доставил меня к последней развилке. Укатанная дорога уходила на Усть-Неру, а узкая ниточка колеи — в лабиринт хребтов на границе Магаданской области и Якутии. Мимо медленно полз по низкому лиственничнику низовой пожар. Чтобы не дышать дымом, я отошел немного от развилки и тут увидел весело бегущего ко мне молодого медведя. К счастью, через пару минут подошла попутка и спугнула зверя, но за это время мне пришлось скормить ему последнюю пачку печенья. Поверьте, было совсем не смешно, ведь из оружия у меня была только складная удочка (как помнит читатель, это чудо техники могло использоваться для любых целей

— сейчас оно служит мне устройством дистанционного переключения телевизора). Позже я убедился, что отдал печенье не зря — слайды получились замечательные. По западной части тракта ходят только неторопливые КРАЗы, поэтому пересечение Хребта Черского (на самом деле это не хребет, а огромная горная система) занимает два дня. Река Тарыннах, она же Тарын-Юрях (Наледная) выводит к деревушке Орто-Балаган. Отсюда, взяв напрокат учика (верхового оленя), я поднялся на сто километров вверх по Туера-Юряху к озеру Лабынкыр, лежащему в 50-километровом метеоритном кратере. Дорога оказалась очень тяжелой, к тому же у меня слишком длинные ноги, чтоб ездить на учике, а кратер не так красив, как Эльгыгытгын на Чукотке. В Лабынкыре живет сказочный персонаж вроде Несси, к сожалению, тоже невидимый. Дальше дорога пересекает Оймяконскую котловину — плоскую страну чахлой осоки, редких невысоких лиственниц и огромных наледей на реках. Наледи (по-якутски тарыны) образуются зимой, когда реки промерзают до дна. Прорвав лед, вода фонтаном выбивается наружу и замерзает. Получаются длинные полосы толстого синего льда, лежащие в руслах все лето. Крупнейшая в мире Момская наледь тянется на 120 километров. Оймякон дважды упоминается в книге рекордов Гиннесса: как самое холодное постоянно обитаемое место и как точка с самым континентальным климатом (разница зимних и летних температур достигает 110о С). Летом здесь жарко, и обелиск «Полюс холода» воспринимается как некая абстракция. На южных склонах холмов желтеют настоящие степи — остаток тундростепей, некогда покрывавших всю Восточную Сибирь. Чуть выше горы покрыты толстым ковром ягеля, по которому удивительно приятно ходить босиком. Кое-где ягель до полуметра в толщину — здесь и сейчас могло бы прокормиться стадо мамонтов. Пейзажи котловины несколько скучноваты, но дальше начинается нечто фантастическое. Трасса ныряет в стокилометровый каньон, пересекающий Сунтар-Хаяту (Туманные горы), самую красивую и нетронутую часть Сибири. Достаточно чуть-чуть отойти от дороги, чтобы вокруг появилось множество непуганой дичи: огромные колымские лоси, снежные бараны, дикие северные олени, росомахи, лисы, соболя, горностаи, каменные глухари, белые куропатки и рябчики. В скалах гнездятся сокола-сапсаны и белые, как снег, ястреба. Рука бы не поднялась стрелять в таком месте, да и не из чего было, но, к счастью, проблема питания отпала сама собой — пошла ягода, и горы расцвели разливами голубики, брусники, княженики и морошки. Дальше колея пересекает еще несколько хребтов, не столь могучих, и выходит на плоскую равнину Центральной Якутии. Горы кончаются, словно обрубленные топором — немного на свете мест, где граница гор и равнины была бы такой резкой. Тракт обрывается в поселке Хандыга на реке Алдан. Отсюда до Якутска есть дорога, но летом она в таком состоянии, что быстрее доехать по реке — там ходит водометное судно «Заря». Берега очень красивы, но я все никак не мог прийти в себя после ошеломляющего великолепия Сунтар-Хаяты. Ее задумчивые, словно ждущие чего-то пейзажи засели у меня в голове, и я уже начал соображать, как бы вернуться туда зимой. Ужасно не хотелось уезжать с Севера прежде, чем кончится лето, и я долго шакалил по аэропорту Якутска, пытаясь попасть на какой-нибудь самолет в тундру. В конце концов меня с позором вытащили из одного «АНа», а поскольку штрафы за безбилетный пролет в Аэрофлоте не предусмотрены, то с меня содрали пять рублей за вход на летное поле без пропуска. Теперь мое лицо запомнили, и дело казалось совсем безнадежным, но тут как раз удалось влезть в контейнер с мукой, предназначенный к отправке в Черский — поселок на Нижней Колыме. Оттуда я голоснул катер до Походска — маленькой деревушки в дельте реки. Походск основали в XVI веке индигиркинские казаки, которым на этом месте явилась радуга необыкновенной красоты. Видимо, это и вправду было нечто из ряда вон выходящее, если видавшие виды мужики рискнули поставить острог в таком неподходящем месте. В 1887 году неподалеку затерло льдами американскую китобойную шхуну, команду которой набирали на Кубе. Теперь жители деревни поражают сочетанием русских, юкагирских, испанских и негритянских черт. На этом бурная история села не закончилась: в 1908 году почти все население вымерло от оспы (до сих пор деревня насчитывает всего тридцать дворов). В 1991 году Колыма начала размывать холм, в котором на глубине в полметра (глубже не позволила мерзлота) покоились под русскими крестами и юкагирскими уточками жертвы эпидемии. Кому-то пришло в голову, что вирус мог сохраниться в мерзлоте и теперь поразит все население Арктики. И вот в село прибыла на катере экспедиция в составе десяти человек для выяснения обстановки. За два месяца мужики совершенно опухли от безделья и спирта и были счастливы кормить меня в обмен на свежие байки. Жившие на кладбище пеночки-веснички так привыкли склевывать комаров с бухих гостей, что садились прямо на плечи. К западу от Походска начинается Чайгуургино — огромное пространство озерной тундры. Оно тянется до самой Индигирки, и площадь воды здесь впятеро больше, чем площадь суши. Ходить по этому лабиринту воды и густого ивняка — сущее наказание, но иначе не увидишь редких обитателей края — тундряных лебедей и розовых чаек. Якутская тундра — единственная, где лето по-настоящему жаркое, поэтому летом в безветренные дни трудно фотографировать: снимки затягивает серая пелена комаров. Впрочем, тундровые комары почему-то не такие кусачие, как мелкие злые лесотундровые. В предуральском городке Кожым молодежь белыми ночами вынуждена гулять на крыше пятиэтажки — ниже мешают комары. Поскольку пятиэтажка в Кожыме одна, целоваться всем приходится друг у друга на глазах. В Походске живут двое старых юкагиров — одни из последних на свете носителей древнейшего языка Севера. Раньше тут говорили еще на близком ламутском языке, но в 1984 году умерла последняя знавшая его старуха. Юкагирский язык удивительно певучий и по красоте звучания уступает из северных языков только чукотскому. Этот народ когда-то населял обширную территорию, но потом его вытеснили воинственные соседи, прежде всего чукчи, а русские ассимилировали оставшихся. Разные районы тундры совершенно не похожи друг на друга. Всего в часе лета от амфибийного Походска лежит Чокурдах — поселок, окруженный уютными холмами, разноцветными озерцами и легкопроходимым сухим ягельником: гулять-не нагуляться. Здесь тоже есть розовые чайки, а еще сказочно красивые белые кречеты. Но стоит отлететь еще немного западнее — и попадаешь в дельту Лены, край холодных галечников, чахлой травки и мамонтовых кладбищ. Отсюда, из Тикси, я улетел в Якутск и поймал «Ракету» вверх по Лене, чтобы посмотреть знаменитые Ленские Столбы. Вдоль берега реки на пять километров тянется удивительный лес узких четырехгранных скал стометровой высоты. Ничего более причудливого в Сибири, пожалуй, не увидишь

— разве что гигантские замерзшие водопады Путораны. Вдоль речки Синей, притока Лены, столбы тянутся еще километров на сорок, но про них мало кто знает, хотя там они еще красивей. Вернувшись на полпути обратно к Якутску, я срезал по тайге километров двадцать и вышел на АЯМ (Алдано-Якутскую Магистраль), по которой за несколько дней доехал до Транссиба. Грунтовка идет через Алдан и Становой хребет, но не так впечатляет, как Колымский тракт. Кое-где горы на десятки километров покрыты гарями, сплошь заросшими иван-чаем — рассветы и закаты в этом розовом море просто фантастические. Вдоль дороги еще сохранились старые якутские деревни. Переселившись в тайгу из степей Прибайкалья, этот тюркский народ удивительным образом сохранил многое из прежнего образа жизни — все так же пасет коней на обширных лугах. В августе питание здесь не проблема — прямо на обочине можно за пять минут наесться до отвала крупноплодной голубикой. Денег осталось мало, поэтому теперь я либо договаривался с машинистами товарных поездов, либо забирался в укромные места вагонов. Так удалось добраться до Забайкалья, где я чуть не умер с голоду — в магазинах не было ничего, кроме огурцов по тридцать рублей за килограмм. В конце концов, не выдержав, я купил один огурец. Естественно, он оказался горьким. В общем, путешествие по цветущим степям Даурии, черневой тайге Хамар-Дабана, Саянам, Туве, Хакассии, Шории и Кузнецкому Алатау получилось скомканным, хотя и интересным. В Новосибирск я приехал, имея деньги только на самолет до Москвы. Но билетов, как всегда, не было, и вылететь удалось лишь в Уфу. На самолет Уфа-Москва мне уже не хватало, только на поезд, а его, как нарочно, не оказалось, и пришлось ехать в Пензу. Теперь не хватало и на поезд — взял билет до Рязани, а выcадили меня в Коломне. В электричке невезуха продолжалась. Сначала какие-то менты пытались выяснить, из какой зоны я освободился, потом появился контролер и грозно спросил, откуда еду. Я уже плохо соображал от голода и усталости, поэтому машинально ответил «с Чукотки». В конце концов до Москвы доехал, но на метро денег не было — пополз пешком. «Сейчас приду домой, — думал я, — съем все, что есть в холодильнике, а потом залезу в ванну. Все, больше никаких приключений. Надоело! Ближайшую неделю вообще из дому не выйду. Кровать, ванна, кухня. И никто меня не заставит нос на улицу высунуть!» Когда я добрел до дома, уже светало. Было 19 августа 1991 года. Аэрофлота.

Августовский путч 1991 года был веселым, но до обидного скоротечным. Пострелять в коммунистов так и не дали, а на четвертый день уже пришлось выходить на работу. Где вы, студенческие деньки… Во время учебы в институте мне каждый год удавалось с сентября по май съездить по три-четыре раза в Среднюю Азию или на Кавказ, не говоря уже о вылазках по Европейской части, от Урала до Карпат. А теперь я лишь сумел осуществить свою давнюю мечту — прокатиться по заповедникам Приморья и Приамурья в разгар золотой осени. Но это настолько подорвало мое финансовое положение, что до февраля пришлось торчать в Москве. Но вот, наконец, набралась некоторая сумма денег, и я сразу же отправился туда, куда мечтал попасть всю зиму — на Колымский тракт. Моих сбережений как раз хватало на билеты Москва — Магадан и Якутск — Москва, но в тех краях еще не закрылась Великая Халява, безвозвратно исчезнувшая в центральных областях. Уходили в историю застойные времена, когда натуралист-одиночка путешествовал по стране на зарплату, взламывая бюрократические преграды мощью интеллекта. Такие понятия, как «автостоп», «попутный рейс», «письмо в исполком о содействии» стали достоянием легенд и мифов. Отныне все решалось исключительно деньгами или не решалось вообще. Смешно вспомнить, что все многочисленные экспедиции по шестой части суши за семь лет обошлись мне (даже по искусственно завышенному курсу) в три тысячи долларов. Сейчас большинство маршрутов неосуществимо в принципе, а если они когда-нибудь вновь станут реальными, стоить это будет раз в десять дороже. И все же в 1992 году всеобщая меркантильность еще не испортила некоторые наиболее глухие уголки, такие, как Колыма. От утонувшего в ледяных туманах, засыпанного первой пургой Магадана меня везли по тракту совершенно бесплатно и еще выдавали за ученика шофера, чтобы я мог питаться в столовых автоуправления. В колымской долине было -60оС, и все затянул густой туман из ледяных кристаллов. Но ближе к Усть-Нере вышло солнце, и мне открылись пейзажи такой сказочной красоты, что дух захватывало. Более роскошного зимнего великолепия, наверное, не увидишь нигде на свете. В Усть-Нерской, Оймяконской и Верхоянской котловинах зима всегда сухая и солнечная. На склонах гор снега много, и деревья превращаются в высокие сугробы, так что издали лес напоминает толпу куклусклановцев. Но плоские днища долин едва прикрыты скрипучим снежком, из-под которого местами виднеется сухая трава. В ярком свете горы кажутся ярко-голубыми, а воздух наполнен ослепительным сверканием мельчайших ледяных иголочек. Температура меняется в пределах от

—50 до -70оС, и к концу зимы на ветвях лиственниц, скалах, торчащих травинках нарастает «шуба» искрящегося инея, словно белый коралл. Такие же кристаллы инея толстым (до четверти метра) слоем покрывают притолоки дверей, потолки сеновалов, упряжь оленей. Конечно, гулять по такому морозу непросто, хотя в сухом воздухе он переносится легче, чем во влажном. Когда выходишь на улицу, ощущение такое, словно в лицо попал снежок. Через несколько секунд на брови и ресницы начинает оседать иней, и веки смерзаются. Еще трудней приходится грузовикам: все семь-десять дней пути по тракту они проходят с включенным мотором, который не глушится даже на ночь. После одного зимнего сезона в таком режиме приходится списывать почти весь парк машин. Усть-нерские летчики покатали меня над Хребтом Черского, показав с воздуха его достопримечательности: узкий, глубокий, весь в наледях каньон Индигирки и вулкан Балаган-Тас, извергавшийся всего 400 лет назад. Потом я доехал на попутке до Оймякона (зимой машины идут сюда прямо из Усть-Неры, а не через Тарыннахский перевал, как летом). Тут и случилась история, в результате которой я едва не стал самым большим из ледяных кристаллов, украшавших местные пейзажи. Завтракая в поселковой столовой, я заметил за соседним столиком двоих вертолетчиков и завел с ними беседу, надеясь на халяву. Узнав, что я биолог, они радостно закричали: «Слушай, давай мы тебя забросим в зимовьђ на Хэрдэннах-Хоргор! Там столько зверья — прямо Африка! А через три дня полетим обратно, заберем.» Я никогда не слышал такого названия, но ребята пояснили, что речь идет о небольшой долинке в ста километрах от тракта, где стоит удобная избушка с печкой и запасом дров. Было бы глупо упустить такую возможность. Мы сели в вертолет и через три часа приземлились метрах в двухстах от избушки. Помахав мне на прощание, пилоты умчались в поселок Депутатский, лежащий в трех часах лета к северу. Я остался в залитой солнцем котловине, плоской, как блюдце, равномерно утыканной кривыми лиственницами. Деревья были, видимо, очень старые — невысокие, но необычной для этих мест полуметровой толщины. Иней покрывал их такими длинными иголками, что они напоминали сделанные из фольги новогодние елки в витринах магазинов. Казалось, что равнина посыпана снегом, но в основном это был тот же иней, слегка измельченный ветром. Вымороженный до предела воздух стал сухим, как сублимированный в вакууме цыпленок. Долинку тесным кольцом окружали горы, казавшиеся гигантскими кристаллами синего стекла. Красота этого места привела меня в такое отличное настроение, что до зимовья я добежал вприпрыжку. Увидев его вблизи, я сначала от души расхохотался, хотя радоваться было нечему. Отсмеявшись, я сел на рюкзак и уставился на зимовьђ, понемногу понимая, в какую ситуацию влип. Дело в том, что у избушки не было одной стены. С того места, где сел вертолет, как раз эта сторона сруба была не видна, а теперь оказалось, что она давно обвалилась. Северные ветры надули в домик столько снега, что заполнили по самую крышу. Под смерзшейся толщей оказались и печка, и запас дров. Я разом почувствовал весь страшный холод окружающих меня мертвых пространств. В этих котловинах природа практически не изменилась с ледникового периода. Под ногами на полкилометра вглубь земли уходил слой вечной мерзлоты. Над головой поблескивали, как осенняя паутина, кристаллики инея, витая в убийственно холодном воздухе. В конце февраля дневная температура редко падает ниже минус шестидесяти пяти, но под утро будет за семьдесят. На таком морозе достаточно часа, чтобы в буквальном смысле промерзнуть до костей, и пяти минут, чтобы серьезно обморозиться. Сотни километров равнодушных гор вокруг, и нет даже топора, чтобы развести костер. А холод уже просачивается под одежду, стягивает кожу лица, пробует на вкус пальцы, забирается в легкие… Я был совершенно уверен, что живым не выберусь. Дожидаться вертолета смешно

— я бы и часа не выдержал. Лыж, чтоб дойти до тракта, не было. Развести костер с помощью спичек при температуре -60 и ниже невозможно. Но было бы просто позором сдаться просто так, да и умирать на ходу мне нравилось больше. Поэтому я зашагал на юг, в сторону дороги, стараясь идти как можно быстрее и избегать мест с более глубоким снегом. Все равно было очень холодно, но некоторого равновесия со средой достичь удалось. В принципе, одет я был неплохо, если не считать ботинок; снег практически не мешал, и ветра не было. К сожалению, закрыть лицо полностью я не мог — сразу образовалась бы ледяная маска — поэтому оставил узкую щель между шарфом и шапкой. Солнце светило вовсю, и тихо убивавший меня мир вовсе не выглядел враждебным. Летчики не соврали: в котловине было полно зверья. Стада диких северных оленей в сотни голов собрались сюда, привлеченные доступностью корма, и оставляли на снегу раскопанные полосы, словно танковая колонна. Они, вероятно, никогда не видели человека: подойти к ним можно было шагов на пятьдесят. Стайки волков лежали под деревьями, зарывшись в снег и осматривая окрестности. Из трех встретившихся мне групп в двух волки были белыми — скорее всего, прикочевали вслед за оленями из тундры. Там, где лес рос погуще, перебежками носились зайцы-беляки, а один раз путь мне пересек след росомахи. Но самого зверя я в котловине не видел

— среди разреженных лиственниц соседство с волками, наверное, показалось ему слишком опасным. Время от времени из-под ног, словно гигантские снежки, взлетали стайки белых куропаток. Когда они поднимаются в воздух, бросаются в глаза черные пятна на хвостах, но, если следить за пятнами взглядом, то обязательно потеряешь куропаток, едва стая снова опустится. Смешные рыже-коричневые кукши тяжело перепархивали с дерева на дерево. В середине дня вспугнул рябчика, но позже их не видел — в такой мороз они почти круглые сутки прячутся под снегом, лишь на час-другой вылетая перекусить. Я шагал весь день, и в голове появилась сумасшедшая надежда дойти до тракта. Но к вечеру стало холодать, а я подустал и не был уверен, что смогу всю ночь идти в том же темпе. Стоило сбавить шаг хоть на минуту, сразу начинали отчаянно мерзнуть ноги. Разморозил за пазухой и съел плитку шоколада — после этого в рюкзачке остался лишь маленький фотоаппарат. Не знаю, как я выдержал до рассвета. Близилось полнолуние, и выбирать путь не составило труда, но мороз был такой, что, казалось, вокруг открытый космос. Мне удалось ни разу не сбиться с темпа, но щеки все-таки обморозились. Несколько раз начинали покрываться ледяной корочкой глаза, и приходилось идти, закрыв их ладонями, а потом греть руки под мышками. Но к утру я был все еще жив, чем страшно горжусь. Когда стало светать, я увидел, что котловина кончилась. Река вытекала из нее сквозь узкий каньон в невысоком хребте. Теперь в спину дул легкий ветерок, но хуже было другое: снег постепенно становился глубже. Вскоре пришлось сойти на лед и идти по реке. Кое-где ее перегораживали пронзительно-синие наледи, и я с тревогой думал о том, что будет, если очередной прорыв воды случится прямо сейчас. Но река скрытно струила под толщей льда свои невидимые воды, пробираясь тайком к далекому Северному Океану. Когда рассвет залил склоны неправдоподобно ярким розовым сиянием, я попал в «сад глухарей». В одном месте бронзовые скалы каньона расступились, и на берегу реки рос молодой лиственничник, укрытый здесь от ветров. Уютный лесок выбрали для себя каменные глухари. Целая стая только что выбралась из-под снега и копошилась в кронах. До весны было еще далеко, но некоторые из угольно-черных с белыми пятнами самцов уже пощелкивали, готовясь к апрельскому токованию. Серые глухарки первыми заметили меня, однако не взлетели, а проводили удивленным взглядом. До чего же они все-таки красивые! Эти огромные птицы, заменяющие в Восточной Сибири обычного глухаря, очень редки. Их разрозненные популяции разделены десятками, а иногда сотнями километров тайги, почему-то для них не подходящей. Зимой они питаются почками лиственниц. Большинство почек расположены на концах тонких веточек — тяжелому глухарю трудно до них дотянуться. Поэтому птица, словно садовник, заранее обкусывает почки с концов веток, так что крона становится густой и компактной, и глухарю удобней кормиться на таком дереве. Со скал за мной следили снежные бараны, а на одной лиственнице маячило гнездо воронов, но самих птиц не было видно. Может быть, именно эту пару я встретил в котловине — они клевали скелет оленя, задранного волками. Обычно вороны зимой улетают отсюда или держатся у поселков. Каньон вывел меня на холмистую равнину, полого спускавшуюся к югу. Вдали темной ниточкой вился тракт. Поначалу я воспользовался тропинкой, протоптанной снежными баранами, но они не отходили далеко от скал, и пришлось идти по снегу, а его здесь было достаточно, чтобы изредка просачиваться в ботинки. Когда я вышел к тракту, то уже не чувствовал ног и был уверен, что без ампутации не обойтись. Только ступив на дорогу, я понял, что действительно дошел до нее, и, может быть, останусь в живых. Но пришлось прошагать еще несколько километров, прежде чем появилась машина. В одном месте на обочине виднелись остатки сгоревшей избушки — вот было обидно! Никогда в жизни я так не радовался попутке. В жаркой кабине просидел весь день, не раздеваясь, но только к вечеру немного согрелся. Однако стоило мне хоть на секунду выйти на улицу, как начинало трясти, словно сунул пальцы в розетку. Ноги обморожены не были, зато пятна на щеках проступают в холодную погоду и сейчас. Между тем машина нырнула в каньоны Сунтар-Хаяты, и началась такая красота, что не опишешь. Снежные бараны торчали на высоченных скалах, конусы выноса лавин перегораживали дорогу. Реки превратились в цепочки наледей, окруженных замерзшими водопадами. Здесь было теплее — градусов 50, но зато снег до метра глубиной, а кое-где и больше. В одном месте дорога была срезана обвалом. Напрасно надеялся я отсидеться в кабине, не выходя на улицу. Дорожников ждали только на следующий день, а сколько займет выгрызание в скале уступа — вообще непонятно. До поселка оставалось пять километров — рискнул рвануть пешком. Это была ошибка. Буквально через полчаса меня трясло в ознобе так, что я почти не мог идти. Если бы не случайный трактор, не знаю, что бы еще пришлось отморозить на этом позорно коротком маршруте. Зато встретил росомаху — она пересекла шоссе и широкими шагами умчалась в боковое ущелье. Когда подошел ближе, увидел, что шла она по свежему следу рыси, наверное, рассчитывая отобрать добычу. Добычи в этот год у рысей было много — зайцы-беляки попадались на каждом шагу (в другие годы их почти нет). Голубовато-серая, невероятно пушистая якутская рысь мне тоже встретилась — на следующий день, перед самым выездом на равнину. Между Сунтар-Хаятой и низменной Центральной Якутией лежат еще два небольших хребта: Сетте-Дабан и Улахан-Бом, они тянутся всего на пятьсот километров к югу, и на них нет ни одного постоянного селения. Здесь сравнительно теплый микроклимат — попадаются отдельные ели, много следов полевок, мы видели горностая, кедровок и великолепного белого ястреба. Один раз удалось наблюдать прорыв наледи: лед на реке вдруг буквально взорвался, заставив скалы вздрогнуть от грохота, и пенный вал розоватой воды покатился вниз, окутанный паром. Но самая удивительная встреча ожидала нас у выхода из гор, почти в самом конце пути. В этом месте есть незамерзающий ручей, единственный на весь район — небольшая, в тридцать шагов, проталина, которую окрестные жители называют «Теплый Ключ» (в честь такой редкости назван и поселок в часе езды к западу). Конечно, «теплый» — это натяжка, почти все дно ручья покрыто ледяными наплывами. Тем не менее на этой луже зимует птичка-оляпка. В шестидесятиградусный мороз она бесстрашно ныряет в ручей за кормом и весело носится по берегам. Прежде никто не находил оляпку в Северо-Восточной Якутии. Вероятно, летом она гнездится в глубине гор — там есть участки по нескольку сотен километров, где не ступала нога исследователя. Из поселка Теплый Ключ открывается вид на Верхоянский хребет — тысячекилометровую белую стену, ровной дугой тянущуюся до самого океана. Дальше до самого Якутска ничего интересного нет, разве что перебежит дорогу лось, лиса или соболь. В городе было -52, но после тракта показалось прямо-таки тепло. Билетов на самолет не продавали ни в каком направлении, но мне удалось буквально чудом просочиться на «борт», который возит в Москву обогащенную алмазную руду. Загрузившись в Мирном и Удачном, забросили почту в Оленек и Кемпендяй, а потом еще три дня тарахтели на запад через Олекминск, Бодайбо, Иркутск и Омск. Если не считать знаменитых Кемпендяйских Соляных Куполов, Западная Якутия мне не понравилась. Сотни километров поразительно однообразного ландшафта, развороченная тайга вокруг алмазных трубок, морозы такие же, как в Якутске, но влажность выше и не всегда солнечно. К этому времени мой организм окончательно отказался поддерживать постоянную температуру, и меня начинало трясти, едва вокруг становилось не совсем жарко. Но это быстро прошло, и через две недели я снова оказался на Севере в результате самой фантастической халявы из всех, какие только выпадали мне в жизни.

Академический институт, где я работал в 1992 году, был местом тихим и уютным. Из-за недостатка средств научная работа шла довольно вяло, зато организационная деятельность поглощала все наше время. Мне, в частности, приходилось периодически ездить в Ленинград — там находился наш филиал. Начальник отдела, интеллигент «старой школы», по доброте душевной оплачивал мне купейный вагон, а я ехал в сидячем, потом покупал у проводника билет в купе и разницу заначивал. Поскольку на обеих работах платили все меньше и меньше, приходилось считать каждый рубль. Филиал занимал один этаж в здании почтенного полярного института с чучелами антарктических птиц в вестибюле и бюстами челюскинцев вдоль парадной лестницы. В этот раз мой поезд пришел слишком рано, и пришлось досыпать в будке вахтера под сенью альбатроса. Когда я проснулся, то увидел, что у меня появился сосед: на соседнем диване прикорнул седой бородатый мужик в куртке с надписью «полярная авиация» на рукаве. Он открыл глаза, подозрительно поглядел на меня и быстрым движением одел темные очки.

— Ты что тут делаешь? — спросил мужик.

— Командировочный.

— Откуда? Я назвал институт.

— Так ты биолог?

— Вроде того.

— А что на диване спишь? Никого тут знакомых нет, что ли?

— Никого.

— Это хорошо!

— Что ж тут хорошего?

— А ты зверей-птиц знаешь? — спросил он, хитро прищурившись.

— Более-менее, а что?

— Чем отличается серый тюлень от гренландского? Я объяснил. Такие вещи знает любой юннат в школьном кружке.

— А со зрением как? — продолжал он допрос.

— Не жалуюсь. В чем дело, гражданин начальник?

— Хочешь на Северный полюс?

— В общем, да, а подробнее можно?

— Нельзя. — В продолжение всей беседы он нервно оглядывался по сторонам. — Там увидишь.

— Ну, а все таки?

— Ладно, слушай, но больше ни о чем не спрашивай. В пятницу летим на Баренцево море, считать тюленей. Нужен учетчик. Питание оплатим, дорогу — нет. Если кому-нибудь ляпнешь, куда и зачем летишь, пеняй на себя. Сейчас дашь мне расписку о неразглашении, и что в случае чего мы не отвечаем. Понял?

— Кто это — мы?

— Все, до свидания. Ты меня не знаешь, я тебя не знаю. Сказал же — никаких вопросов. Но тут уже я уцепился за этого типа и вытянул из него описание маршрута. Маршрутик планировался такой, что я полетел бы даже на ранцевом вертолете. Они собирались облететь тюленьи залежки Белого моря, Землю Франца-Иосифа и Новую Землю — самую «закрытую» часть бывшего Союза, «полюс недоступности» Страны Погранзоны. Хотя выглядело все крайне подозрительно, я решил рискнуть и спросил, когда вылет.