Бальмонт и Япония
Шрифт:
Восточной теме отдал дань в своем творчестве и Николай Гумилев, поклонник Брюсова, называвший себя его «учеником». Одно из его стихотворений 1900-х годов («Сада Якко») посвящено японской артистке, которую Гумилев видел в Париже (о чем и упоминается в первой публикации этого стихотворения) [123] . Спустя десять лет Гумилев выпустил в Петрограде сборник своих «китайских стихов» (по существу, переложений и стилизаций) под названием «Фарфоровый павильон» [124] .
123
Гумилев Н. Стихотворения и поэмы / Вступ. ст. А. И. Павловского; Биогр. очерк В. В. Карпова; Сост., подгот. текста и примеч. М. Д. Эльзона. Л.: Советский писатель, 1988. С. 91–92, 548 («Библиотека поэта». Большая сер. 3-е изд.).
124
См. подробнее: Тименчик Р. Д. Николай Гумилев и Восток // Памир. 1987. № 3. С. 123–136; Чудинова Е. П. К вопросу об ориентализме Н. Гумилева // Филологические науки. 1988. № 3. С. 9–15.
«Монгольским мальчиком, задумавшимся о судьбах своего народа», называл себя Велемир Хлебников [125] ; ему виделись «союз трех: Индии + России + Ниппона» (т. е. Японии) [126] , «общее море единого будущего» [127] . Андрей Белый написал в 1916–1918 годах несколько стихотворений, стилизованных под японскую танка [128] . Позже, в 1920-е годы, Андрей Белый изобразил знаменательную встречу русского с японцем в романе «Москва под ударом». Осип Мандельштам писал о японской танка в 1922 году [129] .
125
Цит. по: Хлебников В. Творения / Общ. ред. и вступ. ст. М. Я. Полякова; Сост., подгот. текста и коммент. В. П. Григорьева и А. Е. Парниса. М.: Советский писатель, 1986. С. 542.
126
Вечерняя Одесса. 1976. № 251, 23 октября. С. 3 (письмо Хлебникова к Н. Н. Рябчевскому от 10 января 1915 г.; публ. А. Е. Парниса). См. также: Парнис А. «Туда, туда, где Изанаги…»: Некоторые заметки к теме «Хлебников и Япония» // Искусство авангарда: Язык мирового общения: Материалы международной конференции 10–11 декабря 1992 г. Уфа: Музей современного искусства «Восток», 1993. С. 90–102.
127
См.: Хлебников В. В. Собр. произведений: В 5 т. Л.: Издательство писателей в Ленинграде, 1933. Т. 5: Стихи, проза, статьи, записная книжка, письма, дневник. С. 275
128
Андрей Белый. Звезда. Новые стихи. Пг.: Госиздат, 1922. С. 46–50. См. также стилизованное «под японцев» стихотворение 1916 г. «Цветок строит росу…» (Андрей Белый. Стихотворения и поэмы. М.; Л.: Советский писатель, 1966. С. 473).
129
«Танка излюбленная форма молекулярного искусства. Она не миниатюра, и было бы грубой ошибкой вследствие ее краткости смешивать ее с миниатюрой. У нее нет масштаба, потому что в ней нет действия. Она никак не относится к миру, потому что сама есть мир и постоянное внутреннее вихревое движение внутри молекул» (Мандельштам О. Девятнадцатый век // Мандельштам О. О поэзии: Сб. статей. Л.: Academia, 1928. С. 67).
Известность приобрели в России и эффектные книги американского писателя Лафкадио Хёрна (1850–1904; его отец был англичанином, а мать – гречанкой). В 1890 году Лафкадио Хёрн отправился в Японию в качестве корреспондента нью-йоркского издательства и остался там навсегда, покоренный этой страной. Умер он в Токио и был похоронен на буддийском кладбище по буддийскому же обряду. Своими очерками японских нравов, культуры, переложениями – и очень талантливыми – на английский язык японских преданий и легенд он создал себе имя в Европе.
В предисловии к одной из книг Лафкадио Хёрна, изданных в России вскоре после его смерти, Гуго фон Гофмансталь писал, что «Япония потеряла своего приемыша», и называл Хёрна «единственным европейцем, который вполне знал и вполне любил эту страну, не любовью эстета и не любовью исследователя, но более сильной, более всеобъемлющей, более редкой любовью, которая приобщает к внутренней жизни любимой страны» [130] .
В России были опубликованы некоторые наиболее известные книги писателя: в Москве в 1910 году была издана книга «Душа Японии. Из сборников Кокоро, Кью-шу и Ицумо», в 1911 году – «Японские сказки Квайдан», куда вошли весьма популярные в Японии «рассказы о привидениях»; в Петербурге в 1911 году – «В круге. Тэнгу-сама. Отрывок. Из буддийских настроений».
130
См.: Хёрн Л. Кокоро (Сердце): Очерки молодой Японии / Пер. Е. Маурина. Пг.: [Светоч], 1918. С. 5–6.
Бальмонт знал и высоко ценил книги Хёрна. В 1934 году поэт выбрал для переложения с английского языка на русский одно из японских сказаний Хёрна («Огонь спасающий» [131] ). Можно, однако, предположить, что ранее (видимо, еще в преддверие своего японского путешествия) Бальмонт читал «Душу Японии» и другие произведения этого самобытного автора («Япония. Попытка интепретации» и «Японские письма» [132] ).
Подчеркнем еще раз, что японское влияние в то время часто приходило не с Востока, а с Запада, например через французских импрессионистов, увлекавшихся японскими гравюрами, архитектурой, костюмом. Именно так впервые сталкивались с японским искусством и японской литературой многие ориентированные на Европу русские литераторы (к 1900–1910 гг. во Франции и Германии уже были изданы собрания старинной китайской и японской поэзии, выходил журнал, посвященный живописи, архитектуре, ремеслам, – «Le Japon artistique», при этом с 1888 по 1891 г. – на французском, английском и немецком языках [133] ).
131
Сюжет заимствован из книги Л. Хёрна «Gleanings in Buddha-Fields» (London: Kegal Paul, Trench, Trbner & C°, 1897), представляющей собой собрание очерков по буддизму, японскому фольклору и др. См. Приложение 5 и с. 231 наст. изд.
132
Hearn L. Japan. An Attempt at Interpretation. New York; London: The Macmillan Company, 1904; The Japanese Letters of Lafcadio Hearn / Ed. Bisland Elizabeth. Boston; New-York: Riverside Press (Cambridge, Mass.), 1910.
133
См. интереснейшую работу японского автора: Ямагути Акира. Le Japon artistiquе – ни окэру нихон-но имэдзи (Образ Японии в журнале Le Japon artistiquе). Кобэ. Коной дайгаку киё. 1987. Вып. 66. С. 26–49.
Свою роль в знакомстве России с Японией сыграл перевод (сделанный О. Кринской) книги английского искусствоведа японского происхождения Садакити Гартмана «Японское искусство» [134] , иллюстрированной гравюрами из Берлинского художественно-промышленного музея, главным образом – из коллекции петербургского собирателя картин и гравюр С. Н. Китаева (см. о нем подробно в следующей главе). Это была, как пишет О. Кринская в предисловии, первая книга в России о японском искусстве – от древней религиозной живописи до современной. Из нее можно было почерпнуть разнообразные сведения об архитектуре, живописи, фарфоре, художественных ремеслах, керамике, гравюре, бронзе, лаке, о разных школах живописи, начиная с древности, о творчестве знаменитых художников школы «Укиё-э» («Картины плывущего мира») – они были представлены гравюрами из коллекции Китаева – Утамаро, Кунисада, Киёнага, Тоёкуни, Хиросигэ, Хокусай (возможно, что свои знания о Японии Брюсов почерпнул именно отсюда). Книга Садакити Гартмана – полное, живое, точное, занимательное исследование, пролившее свет на неведомую в России область искусства, назвавшее новые имена, представившее новые произведения искусства, поражающее оригинальностью. Из нее можно, кроме того, почерпнуть сведения о наличии в Петербурге коллекции японских гравюр наиболее прославленных художников.
134
Гартман С. Японское искусство / Пер. с англ. [и предисл. ] О. Кринской. СПб.: Т-во Р. Голике и А. Вильборг, 1908.
В главе о влиянии японского искусства на западное Гартман писал:
Слияние восточных и западных идей, которое было совершено Александром Великим 2000 лет тому назад, перенесшим границы Греции в Индию, стало бы возможным во второй раз и подняло бы цивилизацию в обоих полушариях на более высокую ступень, чем когда-либо раньше. Благодаря ее темпераменту, ее оригинальности, ее глубокому проникновению в тайны Востока, ее верному определению сил Запада и, главное, благодаря тому факту, что она является пионером, – Японии, может быть, назначено прежде всего создать на своих берегах новое искусство, которое будет господствовать в мире следующие тысячи лет. [135]
135
Там же. С. 104.
Японская гравюра и русские модернисты
Представления о Японии органически входят в общее представление русских о Востоке как обетованной земле, потерянном рае, «Индии духа», «Опоньском царстве» и т. д. Отсюда – идеализация этой страны, где для русского наблюдателя конца ХIХ – начала ХХ века все пронизано искусством и артистизмом. Последнее, наложившись на чисто русское (впрочем, сходные настроения по поводу Востока бытовали и в Европе: Персия у Монтескье, Китай у Вольтера) ощущение Востока как сладостной идиллии, царства неги и счастливых людей, соединилось с пришедшим из Европы (Франция, Германия, в меньшей степени Англия) восхищением японским искусством [136] . Параллельно существовало в обществе и модное представление о «желтой опасности», которой принято было ужасаться, не особенно вникая в ее природу. На это поветрие наложила отпечаток и всеобщая тяга к «зловещему», характерная для конца века. Причем один человек мог разделять и восхищение идеальной страной Японией, ее художниками, и ужас перед угрозой с Востока (это, кстати, типично для бытования «восточного мифа» в Европе и России).
136
Идеальные представления, практически не пересекаясь, существуют параллельно реальным сведениям (писатели-путешественники – Гончаров, Крестовский), научным или преднаучным (еще в 1852 г. в № 9–12 «Современника» выходит статья Е. Корша «Япония и японцы») и другим достоверным этнографическим материалам. В коллекции историка Михаила Дмитриевича Хмырова (1830–1872), которая хранится в Государственной публичной исторической библиотеке в Москве, в папке, посвященной Японии, собрано большое число вырезок (около 80) из русских повременных изданий второй половины ХIХ в. с материалами о Японии. Практически никакого влияния на художественный образ Японии ни эти, ни позднейшие материалы не оказали.
Идя по пути европейских собратьев, русские художники вводят в свои картины «визуальные образы» Японии: веера, куклы, гравюры, фарфор, кимоно (подчас не различая японские и китайские вещи – мода на Японию все превращала в японизм). Поэтому попытки указать более глубинные формы заимствования сводились, как правило, к простому перечню всевозможных видов родства, без всяких – кроме чисто зрительных – доказательств такового.
Указанные направления японского влияния воздействовали на русских художников и писателей почти исключительно опосредованно – через Европу, и не всегда распознавались как именно японские. Так, в области промграфики, дизайна интерьеров и книжного оформления можно говорить о воздействии Обри Бердслея и других модных европейских графиков и – только через них – японских художников. Среди художников-«посредников» – Тулуз-Лотрек (рисунок, плакат, афиша), Моне (живописные серии, запечатлевшие один и тот же объект в разных ракурсах и состояниях), Дега (позы танцовщиц). Об этом писали, в частности, японский искусствовед Кобаяси Тайитиро [137] и Зигфрид Вихман [138] . Важным эпизодом истории знакомства России и Японии, а заодно и непосредственного – не через Европу – влияния японского на русскую культуру были выставки японских художников, организованные на рубеже ХIX–XХ веков Сергеем Николаевичем Китаевым. Это были первые попытки представить русской публике японское искусство. Именно с них начался настоящий «японский выставочный бум»: зима 1901–1902 года – выставка японских гравюр из собрания князя С. А. Щербатова и В. В. фон Мекк; 1905 год – выставка гравюр Хасэгава; 1906 год – выставка китайских и японских произведений искусства и промышленности, предметов культа и обихода из коллекции Н. Р. Калабушкина.
137
Кобаяси Тайитиро. Хокусай то Дега [Хокусай и Дега]. Осака: Сосэнкай, 1947.
138
Wichmann S. Japonisme. Paris: Ch^ene/Hachette, 1982. P. 26–30.
Выставки С. Н. Китаева были показаны сначала в Санкт Петербурге, в Академии художеств (1–5 декабря 1896 г.), затем в Москве, в Историческом музее (3–23 февраля 1897 г.). Третья, и последняя, выставка состоялась в 1905 году в Санкт-Петербурге. Газеты и журналы наперебой высказывали противоречивые мнения и суждения.
Об организаторе выставок С. Н. Китаеве долгое время не знал почти никто. Лишь в 1995 году из статьи хранителя японского искусства Б. Г. Вороновой [139] стало ясно, что специалисты наконец-то заинтересовались его наследием.
139
Воронова Б. Г. Сергей Николаевич Китаев и его японская коллекция // Частное коллекционирование в России: Материалы научной конференции «Випперовские чтения»– 1994. Вып. 27. М.: ГМИИ, 1995. С. 160–165. Есть и новейшая работа на японском языке: Исигаки Кацу. Серугей Китаефу то дайни-ни фурусато Нихон [Сергей Китаев и его вторая родина Япония] // Росия то Ни-хон [Россия и Япония]. Токио: Синтёся, 2001. Т. 4. С. 105–121.
Родился Китаев в Рязани в 1864 году, окончил в Санкт-Петербурге высшее морское училище. С лета 1885 года почти непрерывно находился в заграничных плаваниях. Вскоре после возвращения он пишет И. В. Цветаеву, создателю Музея изобразительных искусств в Москве, а также вице-президенту Академии художеств о своей японской коллекции. Вопрос о покупке коллекции постоянно обсуждался с арабистом С. Ф. Ольденбургом, японистом-искусствоведом С. Г. Елисеевым и членами закупочной комиссии. Вот что пишет Китаев по этому поводу вице-президенту Академии художеств: