Чтение онлайн

– Я была абсолютно счастлива.

– У вас было много друзей? – спросил Тиммонс, делая пометки.

– Куча, – ответила Нэнси. Воспоминания были такими яркими, что даже сейчас она чувствовала, как печёт солнце по дороге из школы домой. С каждым шагом она шла всё медленнее и медленнее. Ей не хотелось приближаться к этой норе, обшитой вагонкой. Там её ждёт мать. Но не с любовью, не с теплотой, а с очередным монологом из жалоб и обвинений, приправленным цитатами из Библии. Во всем всегда была виновата Нэнси. Нэнси – это Божье наказание, пусть даже миссис Уэйк не понимала, что она такого сделала, чтобы заслужить такого уродливого, ненормального, непослушного ребёнка.

– А какие были отношения у ваших родителей? – спросил Тиммонс, склонив голову набок и став похожим на попугая из зоомагазина, мимо которого она проходила по пути в школу. Нэнси всегда казалось, что тот попугай тоже её осуждает.

– Невероятно счастливые, – отрапортовала Нэнси, попытавшись воспроизвести произношение, свойственное высшему классу.

Тиммонс вздохнул.

– Почему тогда ваш отец оставил жену с шестью детьми? Вам сколько было, пять? Вы с тех пор его видели?

– Она его довела, – отрезала Нэнси. – Старшие дети уже ушли из дома. Она выносила ему мозг своими претензиями, к тому же была религиозной фанатичкой, и он просто не мог больше это выдерживать.

– Значит, была виновата она?

Какая вообще разница? Их так хорошо научили стрелять с бедра, доведя этот навык до автоматизма, что у неё руки чесались застрелить этого ублюдка.

– Конечно, она, папа был настоящий принц – смешной, добрый, и очень меня любил.

И это было правдой. Она чувствовала его любовь, и только эти воспоминания помогли ей не сойти с ума и дождаться знакомства с Анри. Тиммонс снова начал что-то писать.

– Но не настолько, чтобы забрать вас с собой. Он дождался, пока остальные дети повзрослеют и покинут дом, но для вас он того же самого не сделал, так?

Это удар ниже пояса. Раз. Два. Двойной выстрел. Маленький лысеющий ублюдок. Она промолчала.

– Вам удалось выпорхнуть на волю в шестнадцать лет, убедив семейного доктора, что вам уже восемнадцать. Вы получили паспорт и сбежали. Предприимчивая вы девушка. У вас хорошо получается вертеть мужчинами.

Как они это про неё узнали? Ну и что, даже если это правда? У неё же всё получилось! Она обзавелась друзьями, получила профессию, наслаждалась жизнью и – вишенка на торте – влюбилась в Анри.

– Было бы глупостью оставаться там дальше и терпеть эту травлю.

Он скрестил пальцы за головой, отвёл локти назад и потянул спину, оставив незащищёнными и горло, и бока. Применив знания и умения, полученные здесь за последние несколько недель, Нэнси могла бы убить его в одно мгновение, и этот грустный усталый вздох вполне мог бы стать для него последним.

– Но всё же вы здесь, Нэнси.

– В смысле?

– Половина мужчин вас ненавидит, вас постоянно травят. Но вы не сдаётесь.

Она поджала ноги и подалась вперёд.

– Потому что я хочу наказать грёбаных нацистов. Всё очень просто. Я видела их. В Австрии. Во Франции. Они мрази. Их просто нужно стереть с лица земли. Мне нужно стереть их с лица земли. – Она постучала пальцем по его блокноту. – Зачеркните «грёбаных», добавьте немного пафоса и патриотизма, размешайте, и всё на этом. Вы довольны?

Он выдержал её взгляд, и Нэнси сдалась.

– Вы хотите стереть нацистов с лица земли, так, Нэнси? Что ж, мы, конечно, все будем вам за это очень благодарны. Но вы – часть команды, часть армии, часть страны.

Он снова вздохнул. Как же это раздражает!

– Возможно, вы станете хорошим агентом, Нэнси. Сектору «Д» очень нужны самостоятельные думающие люди, но вам также нужно понимать, что вы часть чего-то большего, чем вы сама. Может, это станет для вас шоком, но война не крутится вокруг вас.

Ох, ну хватит уже.

– Вы считаете, я всё это делаю из-за того, что папочка ушёл от мамочки, а мамочка считала меня огромной жабой, сидящей всю жизнь на её груди? Думаете, я обижена на весь свет?

Он взглянул на чернильное пятно.

– Оно похоже на жабу, не так ли? Интересно. – Он снова что-то записал. – Нэнси, послушайте. Мне кажется, вы решили, что вам надлежит страдать – и здесь, и, скорее всего, во Франции. Вряд ли это сознательное чувство, но эта потребность в страдании в вас есть. Вам кажется, что вы его заслужили, что вы на самом деле то чудовище, которым считала вас мать.

Нэнси сжала кулаки в карманах и почувствовала, как сжимаются челюсти.

– И вам ещё и платят за это?

В детстве, когда все было очень плохо, она пряталась под крыльцом и читала «Энн из Зелёных крыш». Освещением ей служило яркое солнце, пробивающееся между деревянных досок. Читала она до тех пор, пока не утихала боль и злость. До сих пор это был её любимый роман. Можно даже сказать, это был единственный роман, который ей нравился. Закрывая книгу, она всё оставляла там, под крыльцом, – и ярость, и страх, и ненависть к себе. Она была уверена, что настанет день, и эта адская смесь взорвёт дом. Всё те ужасные ядовитые чувства, которые она оставляла под досками, загорятся и – бум! Всё исчезнет. А потом ей исполнилось шестнадцать, и тётя неожиданно прислала ей чек. Нэнси тогда решила, что не может больше ждать взрыва, и просто оставила весь этот хлам за спиной. И теперь она точно так же взяла всё, что сказал Тиммонс, мысленно завернула в коричневую бумагу и засунула туда же, под пол. А затем, облизав губы, совершенно спокойно, словно они автобусные маршруты на коктейльной вечеринке обсуждают, спросила:

– А вы сами, доктор Тиммонс, никогда не хотели выйти из-за стола и повоевать?

Он повёл бровью.

– Значит, так, Нэнси? Очень хорошо. – Он снова что-то записал и снова вздохнул. – У меня к вам всего одна просьба. Постарайтесь, чтобы из-за этого вашего навязчивого самобичевания никто не погиб, хорошо? На этом всё, вы свободны.

19

Конечно, она вышла из кабинета с высоко поднятой головой, но до обеда чувствовала себя выбитой из колеи. А потом на занятии у инструктора, который, как ей казалось, симпатизирует ей, она неверно распознала знаки отличия немецкого офицера танковых войск. И он использовал этот пример, чтобы показать, как такого рода ошибки могут стоить им жизней. Она чуть не расплакалась, когда он говорил и говорил, что ожидал от неё большего, и не только он, а все они, и что её и всех, кто будет работать с ней, ждёт неминуемая и мучительная смерть, если она повторит подобную ошибку.

За ужином она сидела одна. Маршалл бросил ей листок бумаги, на котором детскими каракулями был нарисован человек в фуражке одного из офицерских чинов гестапо. К нему вела стрелка и крупная надпись «Плохой нацист». Придурок! Она смяла рисунок и бросила в него, вызвав смех его маленькой банды. Снова перешёптывания, смех, взгляды. Ей страстно хотелось выколоть его змеиные зелёные глаза. Она продолжила есть, но тут же получила огрызком яблока в голову. Отскочив, он упал ей на тарелку, прямо в холодную подливу. Она повернулась, но Маршалл и его весёлая команда уже шли к выходу, а рядом с ней сел высокий мужчина чуть постарше неё. Она повернулась к тарелке, и он пожал плечами.