Я столько раз была мертваиль думала, что умираю,что я безгрешный лист мараю,когда пишу на нём слова.Меня терзали жизнь, нужда,страх поутру, что всё сначала.Но Грузия меня всегдазвала к себе и выручала.До чудных слёз любви в зрачкахи по причине неизвестной,о, как, когда б вы знали, – какменя любил тот край прелестный.Тифлис, не знаю, невдомёк —каким родителем суровымя брошена на твой порогподкидышем большеголовым?Тифлис, ты мне не объяснял,и я ни разу не спросила:за что дарами осыпали мне же говорил «спасибо»?Какую жизнь ни сотворюиз дней грядущих, из тумана, —чтоб отслужить любовь твою,всё будет тщетно или мало…1975
Тифлис
Отару и Тамазу Чиладзе
Как любила я жизнь! – О любимая, длись! —я вослед Тициану твердила.Я такая живучая, старый Тифлис,твоё сердце во мне невредимо.Как мацонщик, чей ослик любим, как никто,возвещаю восход и мацони.Коль кинто не придёт, я приду, как кинто,веселить вас, гуляки и сони.Ничего мне не жалко для ваших услад.Я – любовь ваша, слухи и басни.Я нырну в огнедышащий маленький адза стихом, как за хлебом – хабази.Жил во мне соловей, всё о вас он звенел,и не то ль меня сблизило с вами,что на вас я взирала глазами зверейтой породы, что знал Пиросмани.Без Тифлиса жила, по Тифлису томясь.Есть такие края неужели,где бы я преминула, Отар и Тамаз,вспомнить вас, чтоб глаза повлажнели?А когда остановит дыханье и речьта, последняя в жизни превратность,я успею подумать: позволь умеретьза тебя, мой Тифлис, моя радость!1978
Роза
Александру Кушнеру
Вид рынка в Гагре душу веселит.На злато дыни медный грош промотан.Не есть ли я ленивый властелин,чей взор пресыщен пурпуром и мёдом?Вздыхает нега, бодрствует расчёт,лоснится благоденствие Кавказа.Торговли огнедышащий зрачокразнежен сном и узок от коварства.Где, визирь мой, цветочные ряды?С пристрастьем станем выбирать наложниц.Хвалю твои беспечные труды,владелец сада и садовых ножниц.Знай, я полушки ломаной не дамза бледность черт, чья быстротечна участь.Я красоту люблю, как всякий дар,за прочный позвоночник, за живучесть.Я алчно озираюсь. Наконец,как старый царь – невольницу младую,влеку я розу в бедный мой двореци на свои седины негодую.Эй вы, плавней, кто тянет паланкин!Моих два локтя понукаю, то есть —хранить её, пока меж половинвсего, что в нём, расплющил нас автобус.В беспамятстве, в росе ещё живой,спи, жизнь моя, твой обморок не вечен.Как соразмерно мощный стебель твойпрелестно малой головой увенчан.Уф, отдышусь. Вот дом, в чей бок тавровпечатано: «Дом творчества». Как просто!Есть дом у нас, чтоб сотворить твоёбессмертие на белом свете, роза!Пока юлит перед тобой глагол,твой гений сразу обретает навыкдышать водой, опередив глотоксестёр твоих – прислужниц и чернавок.Прости, дитя, что, из родимых кущизъяв тебя, томлю тебя беседой.Лишь для того мой разум всемогущ,чтоб стала ты пусть мёртвой, но воспетой.Что розе этот вздор? Уныл и дряхлхвалёный ум, и всяк эпитет скуден.Он бесполезней и скучнее драхмеё красе, что занята искусствомрастеньем быть, а не предметом дляхвалы моей. О, как светает грозно.Я говорю при первом свете дня:– Как ты прекрасна, розовая роза!Та роза ныне – слабый призрак, вздох.Но у неё заступник есть в природе.Как беспощадно он взимает долгс немой души, робеющей при розе.1977
Переделкино после разлуки
Станиславу Нейгаузу
Темнела долгая загадка,и вот сейчас блеснёт ответ.Смотрю на купол в час заката,и в небо ясный вход отверст.Бессмертная душа надменна,а то, что временный оплотдуши, желает жить немедля,но это место узнаёт.Какая связь меж ним и телом,не догадаться мудрено.Вдали, внизу, за полем белымо том же говорит окно.Всё праведней, всё беззащитнейжизнь света в доблестном окне.То – мне привет сквозь мглу, сквозь иней,укор и предсказанье мне.Просительнее слёз и слова,слышнее изъявленья уст,свет из окна. Но я – готова,и я пред ним не провинюсь.Ни я не замараюсь славой,ни поле, где течёт ручей,не вздумает очнуться свалкойненужных и чужих вещей.1977
Всегда быть не хитрей, чем дети,не злей, чем дерево в саду,благославляя жизнь на светезаботливей, чем жизнь свою…
С Василием Аксеновым
Сад
Василию Аксёнову
Я вышла в сад, но глушь и роскошьживут не здесь, а в слове: «сад».Оно красою роз возросшихпитает слух, и нюх, и взгляд.Просторней слово, чем окрестность:в нём хорошо и вольно, в нёмсиротство саженцев окрепшихусыновляет чернозём.Рассада неизвестных новшеств,о, слово «сад» – как садовод,под блеск и лязг садовых ножницты длишь и множишь свой приплод.Вместилась в твой объём свободныйусадьба и судьба семьи,которой нет, и той садовойпотёрто-белый цвет скамьи.Ты плодороднее, чем почва,ты кормишь корни чуждых крон,ты – дуб, дупло, Дубровский, почтасердец и слов: любовь и кровь.Твоя тенистая чащобавсегда темна, но пред жаройзачем потупился смущённовлюблённый зонтик кружевной?Не я ль, искатель ручки вялой,колено гравием красню?Садовник нищий и развязный,чего ищу, к чему клоню?И, если вышла, то куда явсё ж вышла? Май, а грязь прочна.Я вышла в пустошь захуданьяи в ней прочла, что жизнь прошла.Прошла! Куда она спешила?Лишь губ пригубила немыхсухую муку, сообщила,что всё – навеки, я – на миг.На миг, где ни себя, ни садая не успела разглядеть.«Я вышла в сад», – я написала.Я написала? Значит, естьхоть что-нибудь? Да, есть, и дивно,что выход в сад – не ход, не шаг.Я никуда не выходила.Я просто написала так:«Я вышла в сад»…1980
Да будем мы к своим друзьям пристрастны,да будем думать, что они прекрасны!Терять их страшно, Бог не приведи!
В мастерской Мессерера
Дарующий радость
Для личности и судьбы Высоцкого изначально и заглавно то, что он – Поэт. В эту его роль на белом свете входят доблесть, доброта, отважная и неостановимая спешка пульсов и нервов, благородство всей жизни (и того, чем кончается жизнь). Таков всегда удел Поэта, но этот наш Поэт еще служил театру, сцене, то есть опять служил нам, и мы знаем, в какой степени: в превосходной, в безукоризненной. Какое время из всего отпущенного ему взял он для пристального и неусыпного труда: для работы над словом, над строкою? Его рукописи удостоверяют нас в том, что время, которым располагает Поэт, не поддается общепринятому исчислению. Он должен совершенно уложиться в свой срок, и за это вся длительность будущего времени воздаст ему нежностью и благодарностью. Начало бесконечного воздаяния бурно происходит на наших глазах…
1986
Владимиру Высоцкому
I. «Твой случай таков, что мужи этих мест и предместий…»
Твой случай таков, что мужи этих мест и предместийбелее Офелии бродят с безумьем во взоре.Нам, виды видавшим, ответствуй, как деве прелестной:так – быть? или – как? что решил ты в своём Эльсиноре?Пусть каждый в своём Эльсиноре решает, как может.Дарующий радость, ты – щедрый даритель страданья.Но Дании всякой, нам данной, тот славу умножит,кто подданных душу возвысит до слёз, до рыданья.Спасение в том, что сумели собраться на площадьне сборищем сброда, бегущим глазеть на Нерона,а стройным собором собратьев, отринувших пошлость.Народ невредим, если боль о Певце – всенародна.Народ, народившись, – не неуч, он ныне и присно —не слушатель вздора и не покупатель вещицы.Певца обожая, – расплачемся. Доблестна тризна.Так – быть или как? Мне как быть? Не взыщите.Хвалю и люблю не отвергшего гибельной чаши.В обнимку уходим – всё дальше, всё выше, всё чище.Не скаредны мы, и сердца разбиваются наши.Лишь так справедливо. Ведь если не наши – то чьи же?1980
II. Москва: дом на Беговой улице
Московских сборищ завсегдатай,едва очнется небосвод,люблю, когда рассвет сохатыйчащобу дыма грудью рвёт.На Беговой – одной гостинойесть плющ, и плен, и крен окна,где мчится конь неугасимыйв обгон небесного огня.И видят бельма рани блёклойпустых трибун рассветный бред.Фырчит и блещет быстролётный,переходящий в утро бег.Над бредом, бегом – над Бегамиесть плющ и плен. Есть гобелен:в нём те же свечи и бокалы,тлен бытия, и плющ, и плен.Клубится грива ипподрома.Крепчает рысь младого дня.Застолья вспыльчивая дрёмаостаток ночи пьёт до дна.Уж кто-то щей на кухне просит,и лик красавицы ночнойпомерк. Окурки утра. Осень.Все разбредаются домой.Пирушки грустен вид посмертный.Ещё чего-то рыщет в нейгость неминуемый последний,что всех несносней и пьяней.Уже не терпится хозяйкеуйти в черёд дневных забот,уж за его спиною знакиона к уборке подаёт.Но неподвижен гость угрюмый.Нездешне одинок и дик,он снова тянется за рюмкойи долго в глубь вина глядит.Не так ли я в пустыне луннойстою? Сообщники души,кем пир был красен многолюдный,стремглав иль нехотя ушли.Кто в стран полуденных заочность,кто – в даль без имени, в какойспасительна судьбы всеобщностьи страшно, если ты изгой.Пригубила – как погубила —непостижимый хлад чела.Всё будущее – прежде было,а будет – быль, что я была.На что упрямилось воловьедвужилье горловой струны —но вот уже и ты, Володя,ушёл из этой стороны.Не поспевает лба неумностьрасслышать краткий твой ответ.Жизнь за тобой вослед рванулась,но вот – глядит тебе вослед.Для этой мысли тёмной, тихойстих занимался и старели сам не знал: причём гостинойвид из окна и интерьер?В честь аллегории нехитройгость там зажился. Сгорячауже он обернул накидкойхозяйки зябкие плеча.Так вот какому вверясь рокугость не уходит со двора!Нет сил поднять его в дорогуу суеверного пера.Играй со мной, двойник понурый,сиди, смотри на белый свет.Отверстой бездны неподкупнойя слышу добродушный смех.1982
III. «Эта смерть не моя есть ущерб и зачёт…»
Эта смерть не моя есть ущерб и зачётжизни кровно-моей, лбом упёршейся в стену.Но когда свои лампы Театр возожжёти погасит – Трагедия выйдет на сцену.Вдруг не поздно сокрыться в заочность кулис?Не пойду! Спрячу голову в бархатной щели.Обречённых капризников тщетный каприз —вжаться, вжиться в укромность – вина неужели?Дайте выжить. Чрезмерен сей скорбный сюжет.Я не помню из роли ни жеста, ни слова.Но смеётся суфлёр, вседержитель судеб,говори: всё я помню, я здесь, я готова.Говорю: я готова. Я помню. Я здесь.Сущ и слышим тот голос, что мне подыграет.Средь безумья, нет, средь слабоумья злодействздраво мыслит один: умирающий Гамлет.Донесётся вослед: не с ума ли сошедТот, кто жизнь возлюбил да забыл про живучесть.Дай, Театр, доиграть благородный сюжет,бледноликий партер повергающий в ужас.1983
* * *
Глубокоуважаемый дорогой любимый Андрей Дмитриевич!
Все люди живы лишь Вами, Вашей помощью. Вот и мне сейчас помогите: написать Вам – просто, что-нибудь.
Я бы не посмела писать Вам, если бы мои слова в телеграмме Елене Георгиевне и Вам: «от имени многих» – не были совершенной правдой. (Вы получили? Я потом еще напишу Вам смешное про эту телеграмму.)
Я только что спрашивала Леву и Раю: не развязно ли, не покажется ли Вам развязным, что я Вам напишу и пошлю нечто? Сказано было, что – нет, и Вам так не покажется.
Я некогда (не так давно) просила художника Биргера о милости: с Вашего позволения сопроводить меня к Вам – с алчной целью увидеть Вас, с ничтожной целью преподнести Вам стихи, книжку. Он мне сказал: «Я это сделаю, Вы – смелый человек». Какая глупость! Я – робкий человек, не смеющий приходить и утруждать.
Милый Андрей Дмитриевич! Не взыщите – пусть пишу, как знаю, глубокой ночью.
Вы еще были в Москве, а я выступала в Алма-Ате. Я знаю, что бедный мой голос, глаза и повадка чем-то приходятся людям. Но такой тоски, любви и тревоги я, кажется, не приняла на себя до тех пор. Там в одном здании и во всем районе погас случайно свет. Два часа я читала, никого и ничего не видя. Потом говорю: «Я могу читать всегда. Но и на улице совершенно смерклось. У вас внизу – пальто. Нам предстоит спуститься с третьего этажа. Сделаем это грациозно, не толкнув и не обидев друг друга». Я не забуду нежного, бережного, любовного шествия множества людей – в совершенной темноте.