Чтение онлайн

Просыпаюсь оттого, что продрог до нитки, а в горле появилась неприятная колющая боль вперемешку с комком гноя. Открыв глаза, я понимаю, что лежу на холодной земле, то есть ночью я каким-то образом вывалился из машины и теперь имею все шансы слечь с воспалением легких плюсом к остальным бедам. Щека чуть примерзла к ледяной поверхности мелкой лужицы, так что процесс поднятия головы (да и всего остального тела) причиняет боль. Не скажу, что искры летят из глаз, но поморщиться я вынужден.

Помню, что было договорено с Никифорычем созвониться, поэтому достаю из кармана мобильник, но аппарат разбит на две части. Видимо, причиной тому удар, случившийся в момент, когда я ночью выпадал из машины. Я спешу подняться домой, чтобы позвонить Никифорычу, одновременно представляя, что он сейчас думает обо мне и обо всем остальном. Ненавижу это состояние с утра, когда проспал что-то важное или забыл: бегаешь потерянным от телефона к телефону, а жизнь, кажется, пролетает мимо. В душе появляется неприятное чувство, знаменующее собой начала паранойи. Похмелье, остатки кокаина в крови, общее духовное состояние, фантом слов Маши Кокаинщицы, зарождающиеся ангина и гайморит – все это только способствует волнению, резко набирающему обороты.

Следствием этого являются:

а) трясущиеся руки;

б) сухость в горле;

в) мысли о самоубийстве;

г) спонтанная жажда деятельности;

д) чешущаяся грудь.

Я вальсирую без оркестра около телефона, из динамика которого раздаются длинные гудки – это Никифорыч не желает брать трубку. Звук громкой связи выдает ритм сонного метронома, играя на тоненьких струнах моих нервов. Таким образом, я выхожу скрипкой, если не арфой или, быть может, банджо. Но Никифорыч не отвечает даже по мобильнику, его просто нигде нет: жил, был, пропал.

Мне бы стоило заволноваться (особенно в свете событий, приключившихся с остальными участниками кровавого побоища на ночной дороге), но я решительно отгоняю дурные мысли подальше и еду в компьютерный клуб, ведь нельзя исключать той возможности, что Никифорыч может уже находиться там. Машина никак не собирается заводиться, и я ловлю попутку. На этот раз мне попадается милый старичок с красивыми седыми усами поверх изъеденного жизненными неурядицами лица. Он утвердительно пыхтит, когда слышит пункт назначения вкупе с предполагаемым вознаграждением.

– Садись, – говорит и добавляет: только дверь посильнее захлопывай.

И мы проносимся от точки А в точку Б так, что я даже не успеваю в очередной раз ужаснуться положению вещей с дневным автомобильным трафиком и бесчестию встреченных светофоров. Мысли заняты совсем другим, а именно – приведением в порядок причинно-следственных связей. Внутри такая пустота, что кажется бессмыслицей все от начала и до конца, даже мое пребывание на этой долбаной планете. Я не могу найти причин жить, стимулов дышать, но вскоре успокаиваюсь, так как считаю свое состояние абсолютно нормальным (по умолчанию).

Компьютерный клуб, который я ищу, располагается в глубине дворов новенького спального района, где днем можно встретить блестяще-серых (серая одежда и блестящая косметика) работниц бюджетной сферы, плывущих за своими чадами в детсад, а по ночам на узких улочках, разделяющих джунгли неотличимых друг от друга высоток, сбиваются в стаи представители местной молодежи от тринадцати до двадцати лет. С некоторой натяжкой позволяю назвать то место, куда я только что приехал, типичным российским гетто, и, расплатившись, выхожу.

А ведь здесь совсем другой воздух, думаю я, когда вытираю ноги от снега при помощи дряхлого коврика, развалившегося прямо перед дверью в компьютерный клуб. В данном случае, слово «гетто» имеет значение не «прибежище бедных и убогих, преступников и жертв, клоака», а «место, где время затормозило давным-давно». В таких районах никогда ничего не меняется, замороженные люди ходят от автобусной остановки до парикмахерской, а после, заскочив в хлебный магазин, быстренько бегут домой. У них нет лиц, жизни типичны до безобразия, вот в чем я уверен. Возможно, причиной тому цветовое решение домов, оградивших этих бедолаг от внешнего мира, а может быть, великое наследие спальных районов, от которого не так-то просто отречься. Я захожу в плохо прогретое помещение, где туда-сюда снуют молодые отщепенцы, прогуливающие занятия в школе ради нескольких часов игры на компьютере. Это микромир, понятный лишь его обитателям, с определенными законами и обязательствами для каждого, ступившего на дорогу цифровых, интерактивных, глобально-игровых развлечений. Одним словом, секта, и мне это чертовски противно. Сейчас я отрицаю мир высоких технологий и перехожу сразу к делу, то есть приближаюсь к системному администратору, который восседает а-ля Цезарь за неким подобием reception desk.

Тот смотрит на меня, улыбается, а затем говорит:

– Добрый день, Александр Евгеньевич! Сегодня вы решили пораньше к нам заехать?

Такое впечатление, что этот немытый очкарик бросится меня обнимать, и я этому факт очень удивлен. Говорю:

– Что-что, простите?

– Садитесь за третью машину, Александр Евгеньевич, – говорит системный администратор, игнорируя мое возмущение. – Она свободная.

Вдруг появляется ощущение легкого dejа vu, все кажется знакомым. Я, замерший на месте, хлопаю ресницами по сторонам, вдыхаю в легкие спертый воздух компьютерного клуба, стараясь понять, в чем дело. Из-за одного из столов поднимается Бельмондо, держа в руках японский веер. Он подходит ко мне и хлопает по плечу. Мне ничего не остается, как делать вид, будто все идет нормально, но это получается слабо. Особенно, когда из бара показывается Де Ниро, ведущий по руку Сальму Хайек. Мне кажется, что сегодня она накрасилась чересчур вызывающе.

Слышу смех…

…вспышка…

…калитка скрипит. Первым делом я направляюсь не к входной двери, а в маленький сарай, что находится за домом. Там я ищу что-нибудь тяжелое и вскоре нахожу в одном из шкафов очень удобный финский топорик. Да, это то, что надо. Прячу орудие под полу пальто, а после уверенной неспешной походкой направляюсь к главному входу.

После нескольких нажатий на кнопку звонка дверь открывается, и на пороге передо мной возникает Суриков. Он недоволен моим поздним визитом, но все же приглашает войти внутрь. Мы проходим в комнату, а там я, молниеносно выхватив топор, бью Сурикова в спину. Раз, раз, еще много-много раз. Мелкие ошметки еще живого мяса разлетаются на манер конфетти. Я доволен…

…вспышка…

…шея хрустнула так, что даже я подивился. Охранник рухнул на пол безжизненным куском мышц, кости трещали, а я иду дальше.

Лев Соломонович удивленно глядит, как я спускаюсь по лестнице, но пытается сохранить самообладание. Он молвит:

– Саша, это не то, что ты думаешь, – кашляет и продолжает: здесь у нас все по собственному желанию. Я знаю, этот сучонок Никифорыч тебе про меня наговорил гадостей, но, поверь, я никого не принуждаю. Девочки сами этого хотят, а потом еще и получают приличный барыш.

Откровенно говоря, мне от всей души наплевать на небольшие странности Льва Соломоновича, на его тайный подвал, на убитого только что охранника и на несчастных vip-проституток, одна из которых сейчас подвергается насильственному вскрытию брюшной полости на частном операционном столе, а другая сидит в клетке, словно облезлая шавка, с электрическим ошейником, подающим телу слабые разряды исключительно для поддержания тонуса. Считаю себя инквизицией, поэтому для затравки вонзаю только что подобранный с пола скальпель Льву Соломоновичу в горло, а после того, как тело шмякается на бетонный пол, добиваю уже изрезанную девушку. Ее подруга, сидящая, выражаясь буквально, на цепи, начинает выть. Ох, как мне знаком этот звук, должен сказать!