Чтение онлайн

— Вот видите, эти неподвижные штанги указывают стороны света.

— Да, да, да. А вот эти короткие — промежуточные румбы, — догадался Пётр.

— Совершенно верно. И когда дует ветер, вот эти оперения поворачивают стрелу навстречу ему.

— Так, так. — Пётр повертел прибор. — Это очень интересно. Ворочусь домой, обязательно сделаю такой же. Эту деталь выточу на токарном, эту откую в кузнице. Всё, ваше величество, я запомнил. Сделаю такой же обязательно.

— Я верю, — усмехнулся снисходительно король. — Мне говорили, что вы владеете многими ремёслами.

— Да. А разве это плохо?

— Ничуть, мой друг, ничуть. Но для монарха, увы, не это главное. Не это, мой друг.

— Я понимаю, что вы имеете в виду, ваше величество. Но это если у вас в стране отличные строители, моряки, мастера. А если у меня нет ни того, ни другого, что прикажете делать? Как я могу заставлять подданных строить корабль и плавать на нём, если сам не овладею и его постройкой, и управлением на море? Нет. Я считаю, сперва я должен освоить мастерство, а потом уж и требовать этого же с подданного. А он возьмёт да и скажет: «А сам-то умеешь ли?» Что я отвечу?

Вильгельм улыбнулся, слушая своего юного гостя, в глубине души завидуя ему, его молодости, любознательности. И одновременно осуждая: «Какой же он царь? Матрос! Плотник! Но только не монарх».

Уже Пётр с бургомистром готовились отъезжать, стояли у кареты, когда Витзена потребовали к королю.

— Я вас очень прошу, господин директор, всюду сопровождать его. Этот молодой человек завидно любознателен. Удовлетворяйте его любопытство насколько возможно, пожалуйста, — сказал Вильгельм.

— Хорошо, ваше величество.

— Когда его посольство намерено отправляться в Гаагу и приступать к переговорам?

— Наверно, где-то в сентябре.

— А в чём задержка?

— В нём же.

— Не понял вас.

— Ну, послы хотят дать ему от души потрудиться на верфи.

— A-а, — улыбнулся Вильгельм. — Ну что ж, ладно. Пусть трудится. Вы думаете, у них получится корабль?

— А как же, ваше величество. Мастер Поль ими доволен, говорит, что построят раньше срока.

— Ну что ж, дай Бог, дай Бог. Вы свободны, Витзен. Езжайте. Не забудьте о моей просьбе, пожалуйста.

Из Архангельска и Холмогор прибыло ещё пополнение русских учеников для изучения «морского хода». Их было двадцать три человека, все незнатных фамилий, но они обрадовали Петра тем, что прибыли в Амстердам морем, а главное, в пути были не просто пассажирами, а матросами.

— Эти хлеб даром есть не будут, — говорил о них Пётр с удовольствием.

Оно и действительно, все они были из поморов, море для них было не в диковинку, и в Амстердаме им предстояло усвоить только голландские приёмы мореплавания. Некоторые из них встали на квартиры у голландцев, но большинство жило в палатках, разбитых у русского посольского двора. Кормовое содержание получали от посольства, но поскольку деньги были невелики, многие из них подрабатывали — портняжили, скорняжили.

Таким образом, с приездом поморов в нашем полку прибыло. А потому ближайшая от посольского двора харчевня не бедствовала, имея таких молодых и прожорливых посетителей. Ели они всё, что подавали, а в воскресные дни и пили вполне исправно, нередко упиваясь до бесчувствия, что среди русских считалось делом обычным.

Господин бомбардир сие не осуждал, потому как и сам был в свободное время привержен Ивашке Хмельницкому, как изящно именовал он попойки, о которых регулярно мимоходом сообщал своим московским корреспондентам даже в деловой переписке, получая и от них обстоятельные отчёты о выкрутасах Мельницкого в Москве.

И вот в один воскресный день среди перепившихся русских волонтёров и солдат началась в харчевне драка. После того как прозвучал известный клич: «Наших бьют!» — она переросла в мамаево побоище. А поскольку там все были «наши», то нейтральных не случилось. Изрядно досталось и хозяину харчевни, пытавшемуся спасти посуду и мебель от погрома. Даже окна не уцелели.

Господин бомбардир узнал о случившемся в своей клетушке в домике канатного мастера, где корпел над чертежами фрегата, намечая работу на понедельник. И поскольку запахло международным скандалом, так как харчевня была амстердамская — не московская, Пётр тут же отправился на место побоища.

Хозяин харчевни с синяком под глазом и с шишкой на лбу всё допытывался у верзилы-бомбардира:

— А за что меня? А? Я-то чем виноват?

Бомбардир знал, чем виноват голландец (не лезь под горячую руку), но более отмалчивался, осматривая «поле битвы» и в уме прикидывая, в какую копеечку это влетит Великому посольству. И поскольку он не привык откладывать никаких дел, тут же приступил к расследованию, по-московски — к розыску.

Помогал ему Адам Вейде [43] , в силу своего офицерского звания не опустившийся до злополучной харчевни, а потому бывши трезв, как и сам бомбардир. Адам притаскивал очередного участника потасовки, которому рассвирепевший Пётр задавал один и тот же вопрос:

— Кто начал?

И хорошо, что бомбардир пошёл по свежему следу, не дав протрезветь драчунам. Отложи он розыск до понедельника, вряд ли нашёл бы концы. У пьяных язык не на привязи, таиться не умеют.

Всё сходилось на том, что начал архангелогородец Агафон Кокорин, «врезавший» сразу двум — Ваське Золотарёву и Митьке Лучину. Те на него «вдвох», а это «рази по правилам»? Поскольку за Агафона вступились земляки, то и московские не отстали. С того и пошло.

Уже ночью, при свечах, предстал перед Петром главный виновник Агафон. Бомбардир уже несколько поостыл и, зная поморов как людей обстоятельных и серьёзных, начал догадываться, что Кокорин не напрасно «врезал» сразу двум москвичам. Поэтому начал издали:

— Ты откуда сам, Агафон?

— Холмогорский я, господин бомбардир, — налегая на «о», отвечал Кокорин.

— Хорошие у вас места, — сказал Пётр.

— Хорошие, — согласился Агафон.

— И люди тоже хорошие.

— Тоже хорошие, — подтвердил Кокорин.

Далее оказалось и море «хорошее», и зима, и бури, и промысел, и рыба, всё «хорошее». Пётр уже прикидывал в уме, сколько плетей всыпать этому «хорошему» Агафону, но решил полюбопытствовать:

— А за что ж ты, хороший человек, избил двух своих хороших товарищей?