Чтение онлайн

— Кого я вижу! Какое счастье! Месье Лебедефф! Это изумительно! Как я соскучился! А кто это с вами? Скорее представьте меня вашему чудесному спутнику!

От напора любезностей Гривцов окончательно растерялся и стоял как гимназист, не выучивший урок. Это состояние великий сыщик (в скором будущем) знал отлично. Не зря чуть на второй год не остался.

— Вот, господин Монфлери, привел к вам дикаря, — сказал Лебедев, прихлопывая чудесного спутника по плечу. — Используйте все свое мастерство, чтобы из этого медведя сделать хоть что-то путное. Чтобы дамы не отводили глаз.

— О, зачем же «что-нибудь»! Молодой человек — как алмаз, которому недостает огранки! Монфлери знает толк в необработанных алмазах! Как зовут этот нераскрывшийся бутон?

— Поздоровайтесь, месье Гривцов. — И нераскрывшийся бутон получил между ребер хороший тычок.

Коля пошатнулся, но пробурчал что-то похожее на «здрсте». И этого было довольно. Монфлери пришел в полный восторг, взмахом полотенца прогнал Анри с глаз долой и усадил необработанный алмаз в кресло. Взлетело белое покрывало, павшее, как первый снег. Шею туго скрутила петля. В зеркале напротив Коля увидел растерянного мальчишку цвета вареной морковки. Монфлери неудержимо болтал, носясь вокруг не хуже перепуганной ласточки. Коля вдруг осознал, что быть шпионом совсем не так просто, как это получалось у его любимых героев. Еще ничего не сделал, а уже столько вытерпел. Что же дальше будет? Надо думать о том, какой он сильный, ловкий, умелый, как проведет коварного убийцу и сам Ванзаров пожмет ему руку от восторга. И потом, быть может, его наградят и представят к следующему чину. Не все же сидеть в самом низу чиновничьей лестницы.

Приятные мысли клубились и сгущались. Над ним летали ножницы, мягкие пальцы парикмахера незаметно массировали темечко, Монфлери журчал ручейком, и от этого однообразного круговорота Коля провалился в легкий сон, из которого замечал смутные тени и размытые пятна. То ему казалось, что парадом идут дамы в бальных платьях, то пролетела вдалеке тень, похожая на дракона, то рассыпалась гора монпансье, то…

С шеи так резко сдернули простыню, словно гонец отменил казнь через повешение. Коля очнулся и увидел перед собой…

Сначала он поверил, что человек в зеркале имеет к нему родственное отношение. Тонкий красавчик с аккуратными височками и романтичным локоном, выбившимся на лоб, был так чудовищно сладок, что хотелось прополоскать рот. Гривцову стало стыдно, что родился на свет. Надо было девятнадцать лет мучиться учебой и маменькиными попреками, а потом страдать в участке, чтобы получить вот это? Что скажут Ник Картер и сам мистер Холмс, когда увидят этот нарумяненный позор? Хорошо хоть не увидят. А вот если бы его гимназические товарищи увидали, во что его жизнь превратила, синяком под глазом не отделаться. После такого ему бы руки не подали и дразнили бы «фантиком» и «леденцом» или того хуже, о чем думать не хочется. На что приходится идти ради торжества справедливости! Только ради этого безнадежного дела Гривцов согласился терпеть модный приговор, вынесенный ему.

— А ничего, хорош, решительно хорош, стервец! — сказал Лебедев, придирчиво и внимательно осмотрев Колю со всех сторон. — Настоящая наживка для барышень. Как думаете, Огюст?

Монфлери поцеловал кончики пальцев:

— Был бы я барышней, влюбился до скончания века! Я же говорил — брильянт!

— Что ж, должен признать: вы не великий мастер, вы уже волшебник.

— О, невозможно, мон шер! Вы мне льстите…

Обмен любезностями пошел на второй круг. А Коля, привыкнув к отражению, стал менее строг к себе. И даже в глубине души стал себе нравиться. Теперь уж решительно и навсегда.

* * *

Полковник сделал комплимент. Серафима Павловна была незабываемо обильна. Природа так щедро одарила ее, что Ванзаров, не самый тонкий в столичной полиции, наконец ощутил себя стройным и поджарым. На фоне госпожи полковничихи любая дама понимала, что ей нечего бояться лишнего пирожного или булочки с кремом. Хуже точно не будет. И не то чтобы госпожа Милягина раздалась вширь неприличным образом. Ее приземистая фигура, словно линза, увеличивала формы выше и ниже талии.

Она пользовалась бешеным успехом у солдатиков. И не потому, что была добросердечна к служивым. В армии женщина как курочка в волчьей стае. В смысле разжигания аппетита. Когда по плацу проплывала приветливая капитанша, потом майорша, а вскоре и полковничиха, настроение рот поднималось до патриотической высоты. Тут уж они и маршировать готовы, и на штурм идти. Неприятеля, конечно. В общем, такая женщина и в бой поведет, и обогреет. Редкой бесценной нужности женщина. Особенно в домашнем хозяйстве настоящего офицера. Всегда прикроет от забот. А теперь Серафима Павловна надежно закрывала своим телом проем. Если бы Ванзаров решил проскочить, затея кончилась бы крахом. Застрял и не вылез. Он и не думал действовать силой.

Его удерживали испуганные глаза женщины, наверное еще не старой, но все отдавшей семье и детям. Когда-то в эти глаза можно было влюбиться. Но нельзя же любить только глаза. Ничего больше у нее не осталось. Даже на полицейской фотографии Зиночка Лукина, мертвая, выигрывала с разгромным счетом.

Родион отогнал неправильные мысли и назвал себя.

— Полиция? — тревожно переспросила Серафима Павловна, хотя прекрасно поняла, что за гость пожаловал. — Чего вам?

— Требуется задать несколько вопросов.

— Не знаю ничего, я жена полковника Милягина… Его спрашивайте… Уходите. — И она потянула дверь на себя. Ботинок уперся и не позволил захлопнуть створку перед носом сыскной полиции.

— Вам придется ответить, — сказал невежливый юноша.

Серафима Павловна насупилась и пробурчала:

— Ну, чего еще?

— Полицию интересует молодая барышня, которой вы… — сказал Родион так громко и медленно, чтобы соседи успели прильнуть к замочным скважинам, а госпожа Милягина успела это осознать.

— Что же на лестнице стоять… Проходите… Милости просим… — Она оказалась на редкость сообразительной.

Родиона провели в маленькую гостиную, хранившую следы женской заботы. Полковнику в этих салфеточках, подушечках и статуэточках жилось как поросенку: сытно, но страшно. Было от чего сбежать в Охотничий клуб.

Хозяйка тщательно прикрыла обе двери, ведущие в комнаты, из которых раздавалось шевеление неведомой жизни. Гостю предложили кресло, такое чистенькое и ухоженное, что страшно помять. Сыскная полиция не испугалась, плюхнулась и бесцеремонно положила ногу на ногу, чтобы всем было ясно, кто тут хозяин. Серафима Павловна смотрела на беспардонность юнца с материнской кротостью, но каждая секунда тишины отдавалась в висках тикающей болью.

— Чего вам? — сказала она так, будто говорила совсем иное: «Зачем вы меня мучаете, разве не видите, какая я домашняя и славная, разве полиции есть дело до такой обаятельной пышки, как я?» Но полиции было дело.

— Простите, если испугал, — начал Родион. — Я не желал этого. Буду с вами откровенен и надеюсь на взаимность.

Серафима Павловна не ответила и даже не моргнула. Смотрела на него покорным, давно потухшим взглядом.

— Знаете, что самое трудное в полицейской службе?