Чтение онлайн

— Думаю, мои наряды находятся в той же комнате, которую я занимала до отъезда в Лондон? — предположила Сиринга.

— Именно в нее его светлость и поместил вас, как только привез, — ответила Няня. — Но затем комнату пришлось дезинфицировать. Все, в том числе шторы, полог, постельные принадлежности, белье, — все это сожгли.

— Сожгли? — изумилась девушка.

— Тюремная лихорадка — вещь заразная. И его светлость не хотел рисковать. Карету, в которой вас доставили сюда, пришлось вымыть с уксусом.

— Надеюсь, я никого не заразила? — спросила Сиринга с тревогой в голосе.

— К вам никто близко не подходил, — ответила няня. — За вами ухаживали лишь его светлость да я.

— Его светлость?

— Да, он ухаживал за вами, мисс Сиринга. Мы с ним делали это по очереди. Его светлость дежурил у вашей постели ночью, а я — днем.

— Я… я понятия об этом не имела, — растерянно прошептала Сиринга.

И все же каким-то внутренним чутьем она об этом догадывалась, хотя и провела несколько недель в горячке.

Кто-то успокаивал ее, чей-то голос говорил, что она в безопасности, что ей нужно спать. Правда, тогда она думала, что этот голос — часть ее кошмаров.

Тогда ей мерещилось, будто ее хотят повесить или высечь, или же омерзительные создания в камере тянули к ней свои гнусные руки, а она была не в силах бежать от них. Ей было страшно, ее душил ужас.

Она хорошо помнила женский крик — наверное, это кричала она сама.

Затем сильные руки крепко сжали ее, а чей-то властный голос велел ей забыть обо всех страхах.

При мысли о том, что граф видел ее в столь жалком состоянии, ей стало не по себе, и она поинтересовалась у няни:

— А откуда его светлость узнал… что ему делать? Откуда ему известно, как нужно ухаживать за больными?

— Его светлость сказал, что ему довелось ухаживать за больными лихорадкой в Индии, — ответила няня. — Похоже, у него богатый опыт.

Лишь он один мог облегчить ваши страдания, когда у вас был такой жар, что мы все думали, что вы умрете. Тюремная лихорадка — страшная болезнь, моя дорогая. Я молю Бога, чтобы мне никогда больше не увидеть ничего подобного за всю мою жизнь.

— Я… я ужасно выгляжу? — спросила Сиринга.

В глазах ее читалась такая тревога, что няня была вынуждена принести ей с комода небольшое ручное зеркало. Сиринга придирчиво посмотрела на свое отражение.

За время болезни она похудела и осунулась, отчего казалось, будто глаза занимают пол-лица. А вот волосы по-прежнему были густы и вились надо лбом роскошными локонами, кожа была гладкой и чистой.

— Думаю, он не заметит, что я изменилась, — задумчиво произнесла она.

Ей хотелось одного — понравиться графу, и она не стала спорить, когда няня задернула тяжелые шторы. Сиринга послушно откинулась на подушки и закрыла глаза.

День был жаркий, и поэтому она накрылась одной лишь простыней. Впрочем, это был совсем не тот жар, в котором она провела несколько недель, когда временами ей казалось, будто ее сжигает адский огонь.

«Интересно, что думает обо мне граф, — мысленно спросила она себя, — после того как у него на глазах я кричала и плакала? Неужели он презирает меня за трусость?»

Хотелось надеяться, что в бреду она не наговорила глупостей. Боже, как было бы унизительно, если бы он услышал из ее уст признания в любви! При этой мысли она поморщилась. Ей страшно хотелось задать графу этот вопрос, но она никогда бы не осмелилась. И что она сказала бы ему, если бы он вдруг поинтересовался, по чьей воле ее бросили за тюремную решетку?

Не иначе как это леди Элен и Ниниан Рот подкупили актеров, чтобы те дали против нее ложные показания. И это они написали подложное завещание.

Но как ей сказать об этом графу, не имея тому доказательств? Разве она имеет право обвинить его кузена и его любимую женщину в столь чудовищном вероломстве?

Так что впереди ее ждут испытания, и немалые!

И, хотя она всей душой жаждала увидеть графа, при одной только мысли о том, какие слова могут быть сказаны, ей тотчас же становилось страшно.

В половине шестого ее окликнула няня, которая принесла кувшин розовой воды для умывания и помогла ей облачиться в новое платье. Сирингу охватило волнение, и она тотчас позабыла про свои страхи.

Платье было кисейное, белого цвета, с серебристым отливом на пышной юбке, которая колыхалась при малейшем движении. К платью прилагалась тонкая накидка, оттенявшая белизну ее кожи и закрывавшая плечи. Накидка тоже отливала лунным серебром, делая Сирингу похожей на легкого бесплотного духа, поднимающегося из струй фонтана, что журчал в саду.

— Какое чудесное платье, няня! — воскликнула она.

— Думаю, спереди не помешала бы брошь, — отозвалась та.

Ее слова кольнули Сирингу прямо в сердце. Она тотчас вспомнила, что должна сказать графу о том, что случилось с брошкой, которую он ей одолжил, — той самой, что когда-то принадлежала его матери и которую она продала в Ньюгетской тюрьме.

Няня причесала ей волосы, и те как будто приобрели новый блеск, который гармонировал с серебристым отливом ее платья. А затем взяла с комода небольшой венок полевых цветов.

В него были вплетены и маргаритки, и барвинки, и бутоны дикой розы, и жимолость, и все это вместе наполняло комнату изумительным ароматом.

— Какая красота! — воскликнула Сиринга.

— Его прислал вам его светлость, — ответила няня. — Ума не приложу, зачем ему понадобилось собирать полевые цветы, когда в наших оранжереях можно найти все, что душе угодно!

Сиринга промолчала.

Она знала, что венок — это особый знак, и все же не осмеливалась разгадать его смысл, не осмеливалась облечь свои мысли в слова даже для себя самой.

Окончательно приведя себя в порядок, она поднялась на ноги и посмотрела на себя в высокое зеркало.

— Какая же вы красавица! — восхищенно вздохнула няня.

Казалось, няня вот-вот расплачется, произнося эти слова, и, когда Сиринга посмотрела ей в глаза, в них действительно стояли слезы.

— Самое главное, что я опять здорова, а все остальное не так уж важно, — ответила она. — Огромное вам спасибо за то, что выходили меня.

— Вы должны быть благодарны не только мне, но и его светлости! Не забудьте поблагодарить его.