Чтение онлайн

Наконец, надо добавить, что это захватывающая книга. Если вы возьмете ее с собой в постель и не заснете в течение ближайших пяти минут, то ночь без сна вам обеспечена!” [314] .

Многие критические статьи и отзывы были представлены в сборнике “Быть честным перед Богом: Дискуссия о книге”, который вышел в октябре 1963 г. Статья самого Робинсона, помещенная в этом томике, названа “Дискуссия продолжается”.

Дискуссия действительно продолжалась — многие годы после первой публикации книги. Причем наиболее важными для автора рыли не отзывы профессиональных теологов — ведь его работа была написана не для них, — а тех, кто с ее помощью нашел для себя дорогу к вере, к молитве, к участию в жизни Церкви. Большой интерес вызвали читательские конференции по книге, которые начались в Саутуоркском диоцезе, но потом распространились значительно шире. Епископу даже предлагали возглавить некое движение или ассоциацию тех, кому оказались близки его идеи, но Робинсон решительно отверг эту затею, считая деление на “своих” и “чужих” вредным и опасным для церкви.

Русскому читателю, вероятно, будет интересно познакомиться с немногочисленными известными нам откликами православных богословов на книгу “Быть честным перед Богом”. Они прозвучали спустя полгода после ее публикации на патриотической конференции в Оксфорде. Отец Владимир Родзянко, в то время — священник сербской церкви в Лондоне (впоследствии — Василий, епископ Сан-Францисский, ныне пребывает на покое) в своем докладе “"Быть честным перед Богом" перед судом Отцов” сказал:

“Проблемы, поднятые епископом Вулвичским, действительно чрезвычайно важны для нашего времени. Мы должны быть крайне благодарны д-ру Робинсону за то, что он привлек ко всем этим проблемам наше внимание и внимание всего мира. Английский турист, недавно вернувшийся из России, рассказал очень интересную вещь. Один русский священник говорил ему, что после нескольких радиопередач русской службы Би-би-си по книге епископа Вулвичского и сопутствовавших им споров в России впервые после революции началась реальная теологическая дискуссия между верующими и атеистами. До того они просто не могли найти общей почвы, не было точки, где можно было бы встретиться: говоря на абсолютно разных языках, они существовали совершенно изолированно и были не в состоянии понять друг друга.

Надо признаться, здесь, на Западе, тоже потихоньку развивается то, что в столь острой форме обнаружила революция в России: мы — я имею в виду христиан и секуляризованных неверующих — тоже перестаем понимать друг друга. Не удивительно, что само обсуждение книги “Быть честным перед Богом” оказалось столь трудным. Книгу неверно воспринимали и неверно пересказывали, идеи автора искажали и пропагандировали некорректным образом!

Но я хочу обратить ваше внимание на то, что проблемы д-ра Робинсона весьма патриотичны, хотя он упоминает в своей книге лишь двух отцов — св. Афанасия и св. Августина, да и тех мимоходом... Проблемы, поднятые Отцами более 1500 лет назад, в этой книге просто переоблачены в одежды XX века”.

В подтверждение В. Родзянко проводил параллели между некоторыми наиболее шокирующими высказываниями епископа Робинсона и утверждениями свв. Григория Нисского, Григория Богослова, Иоанна Дамаскина и Григория Паламы.

“Что же? Можно ли назвать д-ра Робинсона безбожником? Святые отцы выносят другое суждение. Д-р Робинсон оказывается не только ортодоксальным, но даже более патриотичным, чем его оппоненты!..

Епископ Вулвичский сослужил великую службу всему христианству, ибо проблема, которую он поднял,— самая настоятельная, и его начальный ответ — самый правильный. Ибо он не только ясно показал, что один катафатический путь не может устоять против сегодняшних аргументов атеистов... Епископ принял в начале апофатическое направление Отцов — но, очевидно, даже не понимал этого” [315] .

Всю ошибку Робинсона православный критик усматривал в непоследовательности, в недостаточной верности принципам восточного апофатического богословия, в коем о. Владимир видел лучший ответ и на современные вопрошания.

В дискуссии по докладу другой православный теолог, отец Георгий Флоровский, выразил, однако, решительное несогласие:

“Идеи Робинсона не имеют в своем происхождении никакого отношения ни к катафатике, ни к апофатике, а являются результатом омирщения и утраты ощущения священного, что свойственно крайним евангелистам, из кругов которых вышел епископ Робинсон” [316] .

Настоящая публикация книги д-ра Робинсона на русском языке, конечно, запоздала — без малого на тридцать лет. Отшумели главные споры. И всё же можно с уверенностью сказать, что для читателей в России эта книга не утратила актуальности. Хотя бы потому, что эта небольшая по объему работа бесспорно стала уже “литературным памятником”, ключевым документом целой эпохи религиозно-общественной жизни на Западе. Кроме того, в русской, да и вообще в современной православной литературе большинство затронутых Джоном Робинсоном вопросов до сих пор не поднималось. Вопросы же эти едва ли могут не волновать нашего современника. Просто “благочестивый” стиль нашей церковной жизни не позволяет даже высказать их вслух. У нас нет традиции столь откровенного разговора о наших недоумениях. Ведь русский читатель до сих пор почти не знаком и с трудами великих предшественников Робинсона — Бонхёффера, Бультмана и Тиллиха, идеи которых популяризирует его книга.

Вернемся к судьбе Джона Робинсона, который, надо отметить, и во время самых захватывающих столкновений, спровоцированных его книгой, не прекращал своей повседневной епископской деятельности в Саутуоркском диоцезе. Близко знавший его каноник Эрик Джеймс вспоминает:

“Джон несомненно был человеком молитвы, святым человеком... Ни один из прихожан на совершаемых им богослужениях (особенно это касается Евхаристии) не усомнился бы, что перед ним — человек, всецело преданный вере. Многие из споров, что кипели вокруг него, утихли бы, если бы люди, находившие неприемлемыми его книги, имели возможность побывать на его службе” [317] .

Продолжалась и работа епископа Вулвичского в области реформы пастырского метода, которая получала всё большее распространение и признание в Церкви Англии. Продолжалось чтение лекций, руководство семинарами и группами клириков и мирян, собиравшихся для “продумывания вслух” проблем современной теологии и христианской жизни. Робинсон участвовал также в работе группы библеистов-переводчиков, которая завершилась публикацией “Новой Английской Библии”. Но главным его устремлением остается миссионерское служение, обращенное к той необычайно широкой аудитории, которую он приобрел после блестящего успеха книги “Быть честным перед Богом”. Додумать и досказать всё то, чему он положил начало в этом “очень, очень предварительном исследовании” [318] , епископ Робинсон пытается в целой серии работ, одна за другой опубликованных в течение ряда последующих лет: “Христианская нравственность сегодня” (1964), “Новая Реформация?” (1965), “Но в это я не могу поверить!” и “Вглубь, к Богу” (1967). Каждая из них представляет более зрелую и развернутую разработку материала соответствующих глав из “Быть честным перед Богом”.

Совмещать работу теолога и обязанности викарного епископа становилось всё труднее, задуманная большая книга о христологии не двигалась с места, и в 1969 г. М. Стоквуду пришлось с сожалением проститься со своим коллегой: Джон Робинсон принял приглашение вернуться в Кембридж в качестве декана крупнейшего и наиболее престижного Тринити-колледжа. Архиепископ Рамси одобрил этот выбор с надеждой, что Джон будет иметь больше времени “читать, исследовать, писать”, и в своем напутственном письме дал весьма высокую оценку десятилетнего служения Робинсона в Саутуоркском диоцезе. “Я корю себя, что понимал вас так медлительно, но теперь я учусь у вас всё больше и всё больше вам благодарен [319] , — писал архиепископ еще недавно “опальному” автору “Быть честным перед Богом”. Однако надежды Робинсона вернуться на епископскую кафедру после нескольких лет университетской работы (как предполагалось вначале) не оправдались. Ни один собственно церковный пост не был ему более предложен. И хотя новый декан так и не стал вполне своим в чопорной академической среде Тринити-колледжа, где считался “неудобным” человеком с сомнительной репутацией, ему было суждено оставаться там четырнадцать лет — до конца жизни.

Последний, кембриджский период в жизни д-ра Робинсона был заполнен главным образом исследовательской работой в области христологии и Нового Завета, пастырством и преподаванием. Кембридж предоставляет ему большую свободу, а автора теологического бестселлера хотят видеть не только в Англии; в эти годы он много поездил по миру, читая лекции, проповедуя, встречаясь с теологами. Вышли в свет его новые книги “Христианская свобода в обществе вседозволенности” (1970), “Что значит быть христианином сегодня?” (1972) и “Человеческое лицо Бога” (1973).

Последнюю он начал писать в надежде дать ответ на центральный вопрос Бонхёффера и, по словам самого Робинсона, центральный вопрос всего христианского благовестия — “Кем для нас сегодня является Христос?” — ответ, лишь намеченный в христологической четвертой главе книги “Быть честным перед Богом”. Но по ходу работы автор все больше убеждался: наметки так и остаются наметками, довести их до ясно очерченного завершения не удается; слишком неуловимым оказывается летучее “сегодня”.

“Я полагал всегда, что евангельские тексты, обладающие особой притягательностью для нашего поколения, это те, которые — как притча об овцах и козлищах, дорога в Эммаус или заключительное явление Иисуса на берегу озера — говорят о Том, Кто входит в мир людей неведомым и незванным. Он являет Себя как милосердный ближний прежде, чем в Нем распознают Владыку и Господа. В этом, как и в других отношениях, наш сегодняшний ход мысли, я убежден, должен начинаться “снизу” и скорее восходить от имманентности к трансцендентности, от отношений к откровению, от Сына Человеческого к Сыну Божию, нежели наоборот... Но при всём этом мы должны увидеть Его как воплощение “запредельного” — среди нас... Может быть, поэтому глубочайшие христологические утверждения сегодня можно распознать скрытыми в литературе и искусстве, в психологии или драматургии, которые сделались эквивалентами апокалиптики для нашего века [320] . Наш “мирской” язык может быть языком поэзии, или политики, или людских взаимоотношений. И всё же помогают ли нам или скорее мешают специфически “богословские” обороты речи, именно эту “трансцендентность посреди имманентности” мы должны суметь как-то выговорить и выразить” [321] .