Бывший. Сжигая дотла
Шрифт:
Осматриваюсь, куда меня занесли ноги – женский туалет на первом этаже. Прислоняюсь пылающим лбом к зеркалу и бессмысленно разглядываю здоровенную трещину через всю его поверхность.
Я – как это зеркало. Есть трещины, которые, как ни склеивай, все равно уродуют внешний вид. Можно сколько угодно говорить, что дефектная вещь – вещь с историей, только сути это не меняет. Как правило, она уже не пригодна к использованию.
Мысли ворочаются с трудом.
Благословенное отупение не позволяет мне прочувствовать, как проворачивается нож в моем сердце. Эмоции гасятся тотальным опустошением.
Жанна. Я даже не могу обвинить ее в предательстве.
Она хорошая, но я знаю, каким Горелов может быть. Как он умеет кружить голову. Рядом с ним земля превращается в облака. Или в лаву. Демон – наркотик. Чувственный, порочный, эмоциональный, бьющий по всем инстинктам и затаенным желаниям. Безбашенный, делающий только то, что считает нужным, неконтролируемая стихия.
Разрушающая все, если ты не в центре этого смерча.
А пока ты внутри, ты не можешь даже дышать без него.
Раньше я думала, что только он живой. А теперь я понимаю, что он мертвый. Внутри. И все его поступки – попытки симулировать жизнь.
На автомате включаю воду и плещу в лицо, поражаясь собственному хладнокровию. Да, внешне меня еще потряхивает, но внутри – выжженная пустыня.
Или это просто неверие? Невозможность осознать?
Как в галлюциногенном сне, накладываются воспоминания вчерашних поцелуев с Демоном на картины из кафетерия. Словно кадры диафильма сменяются зарисовки меня, держащейся за щеку, когда Жанна, увидев таблетки, влепила мне пощечину, образы нашего с Гореловым первого раза и, как сквозь зум объектива, пальцы подруги, цепляющиеся за ладонь Демона.
Наверное, так все и должно быть.
Наверное, хорошо, что я узнала: не куплюсь больше на взгляды, руки, голос…
Наверное.
Хочется просто исчезнуть, чтобы никто не нашел, не трогал…
Звонок мобильного напоминает, что в этом мире не так легко остаться позабытой.
Жанка.
Очень не хочется брать трубку. Все существо восстает против. Но какой-то внутренний мазохист заставляет ответить.
– Инга, а ты где? – взволнованный голос подруги, пытающийся перекричать гомон толпы студентов, ввинчивается в мозг.
– Еду в бюро, – вяло ворочая языком, вру я. – А что?
– Нет, значит, показалось. Слушай, мне надо с тобой поговорить серьезно.
У меня все холодеет внутри. Кровь накачивает сердце толчками. В животе ворочается колючий ком.
Я не хочу слышать то, что она мне расскажет. Я уже все знаю.
– Я пока не могу… Напиши мне сообщением… – голова начинает кружиться.
– Это не так просто, – мнется Жанна. – Мне самой не нравится то, что я хочу сказать, прям выворачивает, но, думаю, ты должна знать…
– Алло, алло? – прерываю я ее монолог. – Плохо слышно, я в метро спустилась… Перезвоню тебе вечером...
И сбрасываю.
Хочется завыть. Словно внутри меня маленький зверек бьется в капкане.
Остается только перегрызть себе лапу, чтобы освободиться.
Непреодолимое желание постучатся головой о стену, чтобы боль физическая притупила душевную, чтобы звон в черепной коробке заглушил голос Жанки: «Думаю, ты должна знать…»
Бросаю на себя взгляд в зеркало – мокрые передние пряди липнут к белому, как мел, лицу, расцвеченному лихорадочными пятнами на скулах, глубокие тени под потухшими глазами и сухие губы.
От бестолкового разглядывания себя в зеркало меня отрывает появление в туалете нескольких щебечущих девчонок.
– Видела, да? Горяч! Блин, и какой-то невзрачной мышеле достался!
– Ага, все девки в кафетерии на него смотрели, а он от этой моли глаз не отводил…
Вылетаю из туалета.
Невыносимо.
Это точно про Горелова. Точно.
Все пропитано им.
Куда ни плюнь, кругом он. Везде про него. Спрячешься, а Демон тут как тут, продолжает уничтожать.
Я больна. Горелов – раковая опухоль. Стадия ремиссия ведь возможна? Если не полное излечение, то хотя бы… Хотя бы что?
Мне просто нужна передышка.
Я не представляю, как добралась до дома. Не могу даже вспомнить, заплатила ли я за проезд в автобусе. Помню, что сажусь на маршрут, идущий кружным путем, плюхаюсь на заднее сиденье и, привалившись к пыльному оконному стеклу, сосредотачиваюсь на том, чтобы ни о чем не думать.
Выходит хреново. И в этих болезненных попытках я действую на автомате.
Обнаруживаю себя уже возле подъезда на лавочке.
В чувство меня приводит поднявшийся ветер, швырнувший мне в лицо пыль с козырька над дверью.
Сколько сейчас? Достаю негнущимися пальцами мобильник.
Оказывается, я замерзла.
Три часа дня.
Понимаю, что и ноги задубели, коленки и те синие, но шевелиться все равно не хочется. Да и сил нет.
Телефон в руке булькает. Входящий от Тамары Львовны, хозяйки квартиры.
– Алло, – отвечаю.
– Ингуш, это ты там уже два с половиной часа на лавочке торчишь? Что случилось? Ключи потеряла?
Она живет в доме напротив, наверное, углядела меня с балкона. У нее там рассада какая-то, да и вообще пожилая женщина развлекается наблюдением. У нее даже бинокль есть, который она мне однажды гордо продемонстрировала. «Так что, зайка, плотные шторы в наше суровое время – это необходимость. Мало ли, у кого еще есть хороший Никон».
– Нет, не потеряла. Просто захотелось проветриться, – хочу избавиться от заботы Тамары Львовны, и не хочу, чтобы она лишний раз волновалась, тоже.
Она – хорошая женщина и очень мне помогла, когда против меня ополчились почти все жильцы.
– Что стряслось? – в проницательности ей не откажешь. – Опять…
– Нет, это другое. Но я не уверена, что смогу и дальше снимать у вас квартиру.
Демон знает, где я живу. Он еще придет. Еще будет давить на болевые точки. А мне нужно время собраться с силами.
Пришло время перегрызать лапу.
Глава 27
Демон
Вытащенная из душа, Маська смотрит на меня открыто.
Горько, напряженно, но открыто.
– Это не я.
– А кто? – зверею я. – Мась, мне очень не хочется думать, что в этом дерьме замешана ты, но, блядь, я все меньше в это верю.
Я знаю ее, как облупленную.
– Я не устраивала Инге ничего. Мое вина, хотя я за собой ее не чувствую, только в том, что я не дала вам помириться.