Чтение онлайн

Известно, что великий князь был настолько же некрасив, насколько его два старших брата были обаятельно красивы! С императором Николаем, которого великий князь буквально боготворил, он составлял разительный контраст. Но это не мешало примерной дружбе обоих августейших братьев. Великий князь Михаил любовался братом и часто, смеясь, говорил своей жене, что она судьбою застрахована ото всякой ревности, потому что если он способен влюбиться, то единственно только в своего старшего брата.

На этот раз великий князь Михаил Павлович вошел явно чем-то недовольный. Государь сразу заметил это.

— Что ты как туча? — рассмеялся он, целуясь с братом по обычаю, усвоенному с детства. — Кто тебя рассердил?

— Никто, — ответил великий князь.

— Ну, полно! Знаю я тебя, привык читать на твоем достаточно выразительном лице, когда ты кем-нибудь или чем-либо недоволен. Наверно, опять твой фаворит Булгаков какую-нибудь дерзкую штуку выкинул?

— Во-первых, он вовсе не мой фаворит, и это ясно доказывается тем что я намереваюсь сослать его в армию.

— Давно уже ты намереваешься сделать это, Миша, но до сих пор тебе никак не удается привести это намерение в исполнение.

— На этот раз удастся. Но речь идет вовсе не о Булгакове, а о твоем министре двора, — произнес великий князь, бросая гневный взор в сторону князя Волконского.

Государь рассмеялся.

— О моем министре двора? Да вот оно, мое министерство. Возьми его и расправься с ним как знаешь!

— Чем я имел несчастье прогневать ваше императорское высочество? — смиренно и раболепно откликнулся князь Петр Михайлович.

Он знал, что великий князь шутить не любит и что на своего державного брата он имеет очень большое влияние.

В великом князе Михаиле равно заискивали и те, кто любил его, и те, кто ему вовсе не сочувствовал. Он сам хорошо знал это и довольно бесцеремонно обходился с теми, к кому не благоволил. Так и в данном случае он вовсе не ответил министру двора. Тот повторил свой покорный и вкрадчивый вопрос.

— Вы тем не угодили мне, князь, — ответил Михаил Павлович, — что опять нарядили свою какую-то там корифейку в мундир моей гвардии! Гвардейский мундир — не клоунский колпак, чтобы напяливать его на всех в угоду публике.

— Ты это о вчерашнем спектакле говоришь? — спросил государь, слегка сдвинув брови.

— Да, о вчерашнем! — смело ответил великий князь.

— Но ты в театре не был.

— Нет, не был, но выслушал подробный отчет о нем и знаю, что какая-то там вертушка со школьной скамьи паясничала в гусарском мундире и щеголяла каким-то кукольным ментиком.

— А, вот что тебе досадно! — рассмеялся государь. — Ну, уж за это, брат, с меня взыщи! Я первый аплодировал этому бедовому маленькому гусару и очень был бы рад, если бы у тебя целый полк таких гусариков набрался.

— Я таким полком командовать не стал бы, — ответил Михаил Павлович.

— А я, напротив, стал бы, и очень охотно. Повторяю, я от души аплодировал маленькому гусару, которого ты намерен преследовать своим гневом!

— Никого я не намерен преследовать, да и никаких преследований у меня и в характере нет! — возразил Михаил Павлович, слегка смягчившись, как всегда смягчался, наталкиваясь на малейшую уступку со стороны обожаемого брата.

— Как не намерен? Ты даже на Волконского взъелся за то, что он доставил мне удовольствие аплодировать такому бедовому гусарику.

— Я только заметил, что мне это неприятно.

— А ты поезжай посмотреть маленького полковника, и весь гнев твой утихнет!

— И не подумаю! — отвернулся великий князь, гнев которого уже почти совершенно остыл.

— Жаль! А я завтра везу в театр и принца, и шурина, которого жду сегодня, да и жену позвать хочу. Маленький полковник прямо очарователен! Я от души аплодировал ему!

— Да, и это я слышал! — не глядя на брата, сказал Михаил Павлович.

— И об этом тебе донесли? Это уже не по начальству. Аплодировать я имею полное право. Однако что у тебя новенького помимо сведений о моих аплодисментах? — спросил государь, желая окончательно рассеять тучи на челе брата. — Какой-нибудь новой сивиллы нет ли? — спросил он, намекая на страсть великого князя ко всевозможным гаданиям и предсказаниям.

— По этому поводу я могу нечто доложить вашему императорскому величеству! — вмешался в разговор министр двора.

— Ты? — спросил государь. — Что же, ты намерен стать конкурентом его высочества?

— Я никому верить не мешаю, — сказал великий князь, хотя в действительности любил, чтобы другие разделяли все его верования. — О чем же вы хотели доложить государю? Не о новой ли цыганке, что объявилась в Коломне?

— А вашему высочеству уже известно?

— Что же удивительного, что мне известно то, о чем вам успели доложить?

— Я не говорю этого, ваше высочество. Я осмелился только спросить, изволили ли вы сами быть у этой цыганки?

— Да, я был у нее и буквально поражен всем, что она сказала мне.

— Она, вероятно, знала, кто ты, — улыбнулся государь, который, напротив, очень мало верил во все чудесное и своим положительным умом любил все определять прямо и строго логично.

— Если и так, то, во всяком случае, то, что она сказала мне, поразительно. Она говорила мне о таких вещах, которые никому известны быть не могут.

— Даже мне? — спросил государь улыбаясь.

— Нет. Тебе и мне только! — ответил великий князь.

По выразительному лицу государя как бы тень проскользнула. Он понял, о чем говорил его августейший брат. Это был предмет, которого он сам никогда не касался и которого касаться никому не позволял.

— Ты один был у этой цыганки? — спросил государь.

— Нет, я был у нее с Мещерским, но входил к ней и беседовал с нею, конечно, наедине.

— И она действительно хорошо гадает?

— Она не гадает, а прямо смотрит и говорит… только на руку слегка взглядывает. Это нечто поразительное, — сказал великий князь, слегка вздрагивая.

— А где она живет?

— В Коломне, на Псковской улице, в доме секунд-майора Прокофьева, по полицейским книгам это пятнадцатый номер.

— Что же она — приезжая?

— Не знаю, право. Я ее об этом не спрашивал.

— Надо спросить об этом Бенкендорфа, — сказал государь.

— Ах нет, пожалуйста, не впутывай сюда своих жандармов. Я сказал ей, что гарантирую ей полную неприкосновенность, а свое слово я привык держать. Скажи мне, что ты не хочешь, чтобы она продолжала свое ремесло, или что ты требуешь, чтобы она совсем уехала из Петербурга, и это будет обязательно исполнено, но только мне это скажи, а не Бенкендорфу!