Чтение онлайн

Законодательная деятельность этого царствования была простым толчением на одном месте. Вечная попытка издания законов с помощью собрания депутатов началась с обычным успехом и окончилась… перепечаткой старинного уложения Алексея Михайловича! В видах улучшения судопроизводства Анна и ее советники делали усилия более серьезные. Общая тенденция к объединению, также чересчур поспешная, повела к уничтожению в Москве специальных судов. Их было восемь для гражданского и уголовного судопроизводства: суд во Владимире для некоторых категорий чиновников; губернский суд для Москвы и ее окрестностей, суд в Смоленске для дворянства в этой губернии и т. д. С 1710 по 1727 г. рядом указов была установлена централизация судопроизводства в губернских канцеляриях. Таким образом в московскую канцелярию поступило 21 388 дел, что составило для нее большую обузу. Видя это, правительство Анны снова распорядилось отделить гражданский суд от уголовного, учредили два приказа судный и сыскной. Но скопление дел все увеличивалось. Традиционная волокита продолжала задерживать применение закона. И как прежде, частные люди разыскивали способы заменить его. Похождения знаменитого Ваньки Каина, вора-сыщика, дает в этом отношении любопытные и странные указания. Бежавший из дому своего хозяина, купца по фамилии Филатьева, которого обокрал, Ванька, преследуемый по московским улицам и пойманный, познакомился с патриархальным судопроизводством. Собственной властью Филатьев продержал его два дня на одной цепи с ручным медведем. Досыта накормленный зверь не растерзал данного ему товарища, но отказался разделить с ним свой обед. На третий день Филатьев собирался наказать Ваньку батогами, как был остановлен ужасным слово и дело, благим матом выкрикиваемым Ванькой: одна служанка, сжалившись над вором, накормила его и шепнула ему, что купец скрывает у себя убитого полицейского.

Таким образом Ванька вступил в сношения с представителями исполнительной власти, заручившись благосклонностью с помощью доноса, сослужившего ему такую службу, что ему захотелось попытать счастья вторично. И с этих пор в течение многих лет он то крал, то делался сыщиком, исполняя свое двойное ремесло под прикрытием официально полученного от сената поручения и с помощью низших полицейских служащих, предоставленных в его распоряжение. Он обложил данью бесконечное число лиц, взводя на них воображаемые преступления. Он подвел под телесное наказание молодую вдову, единственным преступлением которой было, что она отвергла его ухаживание. Но, подкупив сначала судей, он потом заплатил палачам, и жертва, отделавшись легким наказанием, согласилась, из благодарности и страха нового преследования, выйти замуж за Каина. Его подвигам был положен конец только в 1749 году после ужасного пожара, где он действовал уж чересчур бесцеремонно. Дело его тянулось до 1755 года. И наконец он все же избег смертной казни. [203]

Однако правительство Анны как будто старалось уничтожить подобного рода злоупотребления. Ложным доносчикам грозила смертная казнь; было запрещено прекращать наказание преступника, крикнувшего: слово и дело! Но вслед за этим распоряжением, вышедшим 10 апреля 1730 г. другое, появившееся шестью днями позже, назначало также смертную казнь за недонесения в важных делах. И этот быстрый шаг назад был началом других подобных же ограничений, вроде распоряжения 1733 г. заменившего смертную казнь для монахов – ложных доносчиков, отдачей в солдаты. В действительности, уголовный процесс того времени зиждился, и прежде и после, на этом ложном и развращающем основании, таким образом противоречащем самой идее правосудия, по знаменитому выражению Бенжамена Констана. Для него не существовало также принципа, выставленного русским законоведом Чичериным: «Чтобы я уважал закон, он должен уважать меня». Уголовный процесс был чисто утилитарным и до крайности жестоким. В 1730 г. крестьянка Евфросинья, уличенная в убийстве мужа, была живой закопана в землю 21 августа в Брянске и умерла только 22 сентября. [204] После восстановления Сыскного приказа, всего в пять месяцев, от 1 августа 1730 г. до января 1731 г., в протоколах его значатся 425 человек, подвергнутых пытке, 11 казненных, 57 сосланных в Сибирь, 44 отданных в солдаты, и из этого застенка вышло известное «сказать всю подноготную».

Попасть в приказ ничего не стоило. В 1736 г. кабинетский курьер был там наказан кнутом за то, что говорил на одной из сибирских станций о близкой свадьбе Анны Леопольдовны, о которой все знали в Петербурге. В 1737 г. туда попал мужик, заподозренный в том, что он украл курицу, которую нес. Заподозренный на каком основании? Так, здорово живешь. Дело должно было выясниться через палача. Подозрительное по своему положению, это правительство проходимцев постоянно действовало на удачу. Оно отправило в тайную канцелярию, т. е. в застенок, священника, – Иосифа Решилова, арестованного «по важному подозрению», а какому – неизвестно. [205] Двусмысленного слова, превратно истолкованного жеста было достаточно, чтоб поставить на ноги полицию и инквизиторов. 20-летнему Мартыну Карловичу Скавронскому, родственнику покойной императрицы вздумалось как-то шутя сказать своим слугам, что бы он стал делать, если бы был царем. Он был приговорен к наказанию кнутом по доносу слуги.

Когда являлось дело более серьезное, как например дело лжецаревича Алексея – по-видимому сумасшедшего, которому во время турецкой войны поверили несколько крестьян в Ярославце близ Киева – то тут творились положительно ужасы, и Анна проявляла черты, которые ей приписывал шут царевны Прасковьи. Целые месяцы допросов под кнутом, дни казней – плаха, кол, костры…

В конце царствования два иностранных дипломата попытались подвести итог этого правосудия, вероятно воспользовавшись теми же документами, потому что цифры у них почти одни и те же, за незначительными отступлениями, которые можно приписать описке. Ла Шетарди доходит до 37 002 жертв, из которых 1 002 казнены, а прочие сосланы в Сибирь. Мардефельд считает только последних 5 002. Правда, что его товарищ принимает во внимание также тайно казненных, между которыми считает и герцога де Фальери, мужа знаменитой любовницы герцога Орлеанского. Рассказывают, что несчастный приехал в Россию незадолго до замужества Анны Леопольдовны с герцогом Брауншвейгским, привезя письма и драгоценные подарки к герцогине от ее отца. Его заподозрили в преступных кознях, и он исчез бесследно. [206]

И закон не знал никаких ограничений для подобного вмешательства государственной полиции. Она вторгалась во все общественные и частные дела, претендовала все знать. Она врывалась в дома, нарушая святость семейного очага. Только об одном она не заботилась – о поддержании порядка и о безопасности в городах и деревнях. Можно возразить, что это дело административной полиции. Но последняя находилась еще в зачаточном состоянии. До 1733 г. она существовала, в самой элементарной организации только в обеих столицах. В этом году – по сообщению князя Гессен-Гомбурского – сделана была попытка ввести ее в двадцати пяти других городах. Во время своего пребывания в Казани принц был поражен грязью и «невыносимым смрадом», царившими там. В 1737 г. были учреждены стражи и патрули, чтоб следить за пожарами. В предыдущем году было их несколько ужасных. В Москве сгорел Кремль, Китай-город, Белый город, обе Басманные, Немецкая слобода, Лефортовская слобода, 102 церкви, 11 монастырей, 4 дворца, 17 богаделен, 2527 домов, 9145 мелких построек. И по обычаю, бедствие послужило предлогом к общему грабежу, в котором принимали большое участие солдаты и матросы. [207] В окрестностях столиц леса горели постоянно, и даже императрица жаловалась в июле 1735 г., что не может открыть окон из-за дыма. Полиции в этом году было приказано содержать трубочистов, а поджигателям грозила смертная казнь. Пренебрежительный отзыв о пожаре мог подвести под кнут.

Нищенство и бродяжничество, тесно связанные, представляли язву, с которой было трудно справиться, тем более что само правительство способствовало их поддержанию. Задержанные за долги и политические арестанты просили милостыню на улицах, так как тюрьма не кормила их. В кандалах, под конвоем, они проходили по улицам, выставляя напоказ свое истощение и раны от перенесенных пыток. Обычай правежа для неисправных должников продолжал существовать. Их стегали по ногам, пока они не уплачивали долги. Указом было разрешено отдавать арестантов в разного рода работы разным людям, и этот обычай сохранился до сих пор. Число нищих увеличивалось; решили более молодых записывать в солдаты и в матросы, а других отправлять в каторжные работы; заимодавцам вменялось в обязанность кормить своих должников. Самым очевидным последствием этих мер было усиление разбоев; появились организованные шайки. В апреле 1735 года одна из них могла продержаться под Петербургом несколько месяцев и дать настоящее сражение отряду пехоты и, обратив его в бегство, грабить и обирать жителей. В деревне Нарышкина, Ушакове, убив управляющего, дали священнику 3 рубля, «чтоб поминал конобеевского приказчика и убитого их товарища, да еще дали три рубля, на которые велели купить колокол». [208] В 1739 году казнили в Москве князя Ликутьева.

Даже духовенство принимало участие в разбоях. В 1735 г. в малороссийской деревне Кролевец, на дом священника напала шайка под предводительством двух монахов. [209] Для сыска воров был назначен особый постоянный отряд войска под предводительством подполковника Реткина. В 1732 г. он взял 440 человек, а в 1736 – 825. [210] Стало быть, преследование не уменьшало числа воров.

Ни по количеству, ни по качеству городская полиция не была на высоте, своего положения. Сотские, пятидесятые и десятские – большей частью очень молодой народ или дряхлые старики – прежде всего заботились о собственных удобствах. В холодную и ненастную погоду они непременно уходили из будок спать в соседние дома. В 1728 г., впрочем, будки были уничтожены, так как по словам указа сделались «притонами грабежа». У входа в города существовали заставы, но если на вопрос: «Кто ты? Что несешь?!» вор отвечал: «Водку!» то мог быть уверен, что его пропустят. Представителями порядка и нарушителями его часто становились горожане в пользу последних. Случалось, что нанимали солдат, чтоб отбить у полиции вора или контрабандиста. [211] Немало также было хлопот у полиции с людьми, мчавшимися в галоп и давившими прохожих. В 1727 г. Миниха чуть не убило дышлом кареты, несшейся вскачь по многолюдной улице.

Если разбойники и поджигатели давали вздохнуть населению, приходила очередь болезням. В 1737 г. в Пскове открылась эпидемия, и налицо не оказалось ни одного врача. Запрошенная по этому доводу Медицинская канцелярия – таковая существовала – объяснила, что у нее «лишних докторов и лекарей нет; есть штадт-физик с лекарем, да те нужны в Петербурге, и в Москве при ратуше есть лекарь, но он нужен на месте. [212] За два года перед тем был отправлен в Новопавловск аптекарский «гезель» – помощник. Он обратился к местным властям, прося отвести квартиру, и получил ответ: «Все бы привозили из Москвы». Ему пригрозили батогом. Четыре недели он со своей аптекой пробыл на улице и спал там же. Только в 1737 г. были отправлены в Псков, Новгород, Тверь и Ярославль военные лекари из отставных и при них аптекари.

Недостаток в деньгах, конечно, играл значительную роль при медленном исполнении всех подобных проектов.

По донесению, посланному Маньяном в конце 1730 г. [213] весь доход империи выражался в цифре 8 560 000 рублей, из которых половину доставляли подушные подати. Но эти доходы были далеки от действительности. В 1733 г. по донесению Камер-коллегии прокурора Мельгунова, – из 2 439 573 р. таможенных, кабацких и прочих доходов поступило всего 186 982 рубля. А есть ли надежда собрать остальные? Для ответа надо было ждать «рапортов» от губернаторов и воевод, а они не торопились присылать их, несмотря на многократные указы. Последний из них предписывает «за неприсылку рапортов держать под караулом, а секретарей и подьячих в оковах». Но и после этого рапортов все же не прислано. [214]

Для борьбы со злом одна за другой были учреждены Ревизион-коллегия, Счетная Комиссия и Доимочный приказ. Штат Счетной Комиссии состоял из 500 чиновников. Но с 1732 г. по 1736 г. она рассмотрела всего 78 счетов на сумму 2 204 712 рублей, и начетов явилось всего на 1 152 рубля. Упраздненная после таких подвигов, она переслала свои дела в Ревизион-коллегию. Но уже в 1735 г. обер-прокурор Сената Маслов доносил императрице, что в коллегии не рассмотрено ни одного счета, потому что их не доставлено. «Всем непорядкам и воровству причина та, что в ревизию ни откуда не присылают счетов, а Сенат за это не взыскивает, потому что из сенаторов г. барон Шафиров сам счетов коллегии своей уже три года не отправлял в ревизию. О прочих многих непорядках и упущениях, особливо барона Шафирова, который самый сильный голос в Сенате имеет и тайного советника Головкина, теперь по причине болезни моей пока ваше величество не утруждаю». [215] И вообще Маслов решился заговорить об этом, только чувствуя себя при смерти.