Чтение онлайн

Проходя мимо Славы Ильюшина, замполит, не глядя на него, сказал:

— Вячик, для тебя в штабе есть дело, — замполит был единственным офицером, обращавшимся к Ильюшину так же, как его товарищи.

Вячик встал, привычным движением согнал складки гимнастерки за спину и легко пошел по проходу к двери. Он тоже был высок, строен, гибок и красив. Его голубые глаза удачно сочетались с волосами цвета свежей сосновой стружки и темными короткими бровями. В лице, в отличие от лица Бородянского, не было диссонансов — все детали его были пропорциональны и аккуратными мягкими контурами напоминали девичье лицо. Что применительно к любому другому мужчине показалось бы скверно. Но только не к Вячику. Он умудрился в свои тридцать лет сохранить какую-то поразительную юношескую непосредственность. И эта непосредственность в поведении, сочетаясь с женственностью в лице и мягким, буквально пластилиновым характером, вызывала в душах окружающих симпатию. Со всеми одинаково добрый и отзывчивый, одинаково вежливый и внимательный, он готов был улыбаться любой шутке, в том числе и скабрезной, хотя сам их никогда не допускал. Пожалуй, во всем управлении батальона было только два солдата, что за всю целину ни разу ни с кем не поссорились — Вячик и Мурлик. Вячик служил при штабе писарем.

Проводив глазами Вячика до двери, Бородянский вынул руки из-за спины и скрестил их на груди.

— Значит, бузим, — сказал он веселым голосом. Никто не ответил. Все по-прежнему смотрели ему в лицо. — Сейчас там, в штабе, сидит человек — председатель местного колхоза, — продолжал замполит, — приехал по делу к нашему комбату. И вот представьте, этот председатель, пока ждал, когда комбат освободится, уснул. Уснул! Нестарый здоровый мужик. Уснул, как ребенок. Оказывается, вторую неделю спит по три часа в сутки. По три часа!

— Потому, — голос Бородянского напрягся, — что идет борьба за урожай.

— Битва, — донесся Малехин голос.

— Да, битва, — вскинулся Бородянский. — Только так можно назвать эту работу. Люди валятся с ног.

— Теперь ответьте мне, почему именно армию посылают на помощь крестьянам? Да потому, что с армии можно потребовать. У армии дисциплина. У армии порядок. Там, где гражданский скажет «не буду», солдат ответит «есть», — говоря это Бородянский медленно шел по проходу. Его походку сейчас можно было бы назвать гарцующей. Во всяком случае, нечто подобное тому, что выделывали его лакированные сапоги, выделывают ноги скаковой кобылки, когда жокей уж очень хочет понравиться зрителям. — Именно армии отведена главная роль в этом грандиозном сражении. Сражении прежде всего с погодой. Когда дорог каждый час. И вот приходит батальон на место и выясняется, что приступить к работе он не может, потому что солдатам не нравится казарма. А вы пойдите сейчас к трактористам и спросите, нравится им дневать и ночевать в тракторах и комбайнах? — здесь голос Бородянского напрягся до звонкости. — Пойдите на свекольные заводы и спросите там у рабочих, нравится им вкалывать сутки напролет, мечтая о восьми часах сна, как о подарке? — голос замполита уже гремел. Светлые глаза потемнели и кровь прилила ко лбу и скулам. Он стоял посреди прохода в борцовской стойке и скупой резкой жестикуляцией помогал словам. — Стыдитесь! Вы солдаты Красной Армии. Именно Красной. Не должно быть различия между нашими отцами и нами. Представьте, во время войны солдаты под Москвой или Сталинградом побросали бы винтовки и сказали: бастуем, пока не дадите теплых казарм. Чего улыбаетесь? Вы-то ведь бастуете. Или битва с голодом совсем не то, что битва с врагом? Запасники, вы взрослые, семейные люди, скажите — могли бы оставить свою семью без хлеба? А страну, значит, можно?

Бородянский пружинисто, не спешно, но быстро, подошел к двери, резко повернулся и выкрикнул:

— Слушай мою команду — в две шеренги становись!

Солдаты засуетились, начали быстро подниматься, опоясываться ремнями, поправлять пилотки, строиться. Лица их были смущенные и виноватые. Среди общего замешательства раздался негромкий голос дяди Сережи:

— Товарищ капитан, разрешите обратиться?

— Слушаю вас, — сухо ответил Бородянский. Он стоял, как и в начале своего выступления, заложив руки за спину и слегка покачиваясь с пятки на носок.

— У меня к вам вопрос, товарищ капитан, — в каком году вы начали службу?

Бородянский нахмурился, но тут же улыбнулся:

— Какое это имеет значение? В шестьдесят третьем закончил высшее политическое училище бронетанковых войск. А что?

— Ничего, ничего, — ответил дядя Сережа, — а вот я в пятьдесят втором демобилизовался. И прослужил я, видимое дело, семь лет. Призвали же меня в одна тысяча девятьсот сорок четвертом годе в декабре месяце. И прошел я всю Германию, брал Берлин, а оттель перекинули нас под Прагу. Так это к чему я все — правильно вы, товарищ капитан, говорили. И про битву, и про окопы. Конечно, на фронте не сахар, видимое дело. И дисциплина не в пример нынешней — бывало и в штрафные. Только хочу сказать вам, об солдатах тогда заботились, на фронте-то. Чтоб солдат был одет, сыт и чтоб вши не заводились. Вы, товарищ капитан, говорите, что мы та же армия. А я так думаю, что не та. Вот мы были под Саратовом. Вы, товарищ капитан, вечерком со своей знакомой учительшей погуляете по полям, по посадкам, а заполночь вернетесь и в теплую школу спать. А мы придем из парка усталые, увидим палатки и какой там сон — в палатках тех, что в морозильнике. Сядем у костра и не расходимся. Я ведь что хочу сказать — ежели хотите, как на фронте, почему себе палатку рядом с нашей не поставили? Видимое дело.

Бородянский сухим, немигающим взглядом посмотрел в лицо дяди Сережи и молча вышел.

Устюгов вместе с двумя партизанами пошел в железный тамбур перекурить. Внизу, возле лестницы, он увидел толпившихся офицеров штаба. Посредине, широко расставив ноги, стоял и слушал доклад замполита подполковник Самохин. Бородянский закончил, но Самохин еще некоторое время оставался неподвижен и молчалив. Замерли и остальные. Наконец, раздался знакомый рык:

— Черт с ними. Пусть сидят, пока не надоест. Зампотылу! — К нему протолкался из задних рядов старший лейтенант — зампотылу по второму штату. — Вот что, орел, выдай на сегодня штабу обед и ужин сухим пайком. Солдатам не давать. Ничего, пусть сидят. Мурлика ко мне!

Хронический дежурный, спотыкаясь о крутые ступеньки, побежал наверх за Мурликом. Комбат повернулся и, застегивая на ходу шинель, спросил у идущего слева и чуть сзади Бородянского:

— Как фамилия старика?

Офицеры после отъезда комбата пошли обживать общежитие и на продовольственный склад за пайком.

Солдаты, окрыленные победой, кружились по казарме группами, возбужденно говорили и смеялись.

Потом пыл несколько сник. Скоро появились недовольные тем, что не отпустили поваров на кухню и теперь приходится сидеть голодными. А спать-таки все равно на бетонном полу, что совсем не такое большое удовольствие. Ночью все по очереди обозвали Белоусова дураком и, ругая на чем свет стоит все вокруг и себя в том числе, принялись колотить нары.

Утром управление батальона поднялось на развод. Жизнь в новой казарме началась.

С тех пор прошло два месяца. «Первая выездная» исправно курсировала между батальонным складом запчастей и отдаленными деревнями, снабжая колхозных механиков дефицитными деталями. Функции денежной единицы выполнял самогон. Операции по передаче армейского имущества на баланс крестьянских товариществ производил начальник ПАРМа капитан Веснухин. Ему помогал бригадный слесарь партизан Малеха. Устюгов принимал участие в их делах в качестве скрытого саботажника — тайком прятал от своего вечно похмельного командира все, что мог. И потому хоть какой-то ремонт в ротах все же производился. Однако, время шло, осень клонилась к зиме, целина — к завершению. И однажды обнаружилось, что склад, дотоле казавшийся бездонным, пуст. В последнюю свою командировку бригада Устюгова поехала уже безо всякого задания. Просто зампотех стремился убрать подальше от глаз комбата начальника мастерских.

Приехав в роту и убедившись, что без запчастей они и даром не нужны, ремонтники выбрали себе взвод подальше и решили окопаться там надолго. Задача состояла в том, чтобы найти себе длительную халтуру у какой-нибудь одинокой старушки. Это было непросто: тем же самым был озабочен весь личный состав здешнего взвода. Но выездная бригада не особо горевала — у них был Малеха. Дело в том, что Малеха не только обладал умением «втюхивать» колхозникам ворованные детали по максимальной цене, заваривать крепчайший чифир и в дни трезвого простоя скрашивать своим товарищам тоскливое существование солеными историями, но кроме того он владел сложнейшим и не до конца изученным искусством нравиться женщинам. Особенно перестаркам. А что до одиноких пенсионерок, то у них он просто не знал ни в чем отказа.

В этот раз Малеха раздобыл сразу два адреса. По одному он направил Устюгова с Новожиловым, по другому ушел сам с двумя бригадными партизанами.

Требовалось перекрыть крышу на сарайчике. В первый же день, отрывая слегу, прижимавшую куски толя, Устюгов провалился ногой в лопнувшую кровлю и сильно поранил колено. Хозяйка, нестарая дородная женщина, работавшая в деревенской школе завхозом, кассиром и преподавателем немецкого языка одновременно, перепугалась и предложила проводить младшего сержанта к фельдшерице. Он отказался от помощи и пошел сам. Усадьба фельдшерицы располагалась на самом краю деревни, упираясь разрытыми картофельными грядами в длинный невысокий косогор. При доме был и медпункт.

Саму фельдшерицу Устюгов застал во дворе. Она стояла спиной к воротам в неуклюжем черном ватнике и кирзовых сапогах, колола дрова.

— Давайте помогу, — предложил Устюгов, удивляясь тому, что солдаты обошли этот дом стороной.

Фельдшерица обернулась и оказалась совсем молодой еще женщиной, ну разве чуть постарше его самого.

— У меня самогонки нет, — хмуро ответила она и уже было вновь подняла топор, как заметила рваную штанину и кровь на колене гостя.

Устюгов сидел на топчане в пустой, белой и холодной комнате медпункта, а фельдшерица перед ним на корточках забинтовывала его колено. Она была немногословна, двигалась быстро, но угловато и, что огорчило Устюгова, была некрасива. Правда, что-то неуловимое все же привлекало в ней, но что именно, разобрать было трудно. Возможно, взгляд карих глаз, добрый и умный.