Чтение онлайн

Чтобы ешиботник не испугался находиться с сумасшедшей под одной крышей, хозяин никогда прежде не разговаривал с ним об Эльке Коган. Теперь же Гавриэл Левин рассказал, кто такая его пациентка и в чем состоит ее безумие. Вот уже скоро год, как она спокойна и здорова, как все здоровые. Вдруг в прошлую пятницу его и его жену разбудили дикие крики. Они нашли Эльку валяющейся на земле, бьющей себя кулаками в живот и издающей безумные вопли. Они кричала, что не хочет этого байстрюка, она вообще не хочет ребенка. Элька беременна. Но кто мог это сделать? Ясно, что не кто-то из старых деревенских жителей и, конечно, не кто-то из заживо похороненных больных, находящихся здесь десятки лет. От нее самой ничего нельзя добиться, она ничего не помнит, кроме того, что беременна. Единственный, кого она упоминает по имени и клянет на чем свет стоит, — это ее муж, который не был в Декшне больше года.

Колонист Гавриэл Левин служил солдатом в армии русского императора, и у него осталась привычка носить шапку, сдвинув ее немного набок. По его фигуре и выправке можно было подумать, что он не слишком тщателен в соблюдении заповедей. Однако декшнинские и валкеникские обыватели знали, что Гавриэл — честный и богобоязненный еврей. Его единственная претензия к Небесам состояла в том, что у него не было детей. Поэтому на его лице всегда лежала печаль. Гавриэл крутил головой во все стороны, как будто искал виновного в этом в своем доме.

— Так кто же это все-таки сделал? Разве что я сам, — сказал он, указывая обеими руками на самого себя, и остался стоять с погасшим взором, похожий на какого-нибудь декшнинского душевнобольного, пребывающего в депрессии.

— Чтобы такое помешательство было у моих врагов! Ты умом тронулся?! — крикнула его жена и тоже застыла в неподвижности перед ешиботником, в немом испуге смотревшим на хозяина и хозяйку.

Вечером у миньяна декшнинских евреев не было настроения изучать «Эйн Яаков». Гавриэл Левин и другие колонисты сидели в своей маленькой синагоге вокруг стола и ломали головы, кто мог сотворить такую гнусность. Однако ничего не смогли придумать и стали спрашивать молодого ребе: он ведь много раз оставался один в доме, когда хозяин и хозяйка уходили в поле работать, не замечал ли он, чтобы кто-то заходил? Ни Гавриэл Левин, ни другие декшнинские евреи не хотели даже допускать мысли, что молодой ребе может оказаться виновным. Липнишкинцу еще меньше, чем всем остальным, приходило в голову, что его можно заподозрить в том, что он покусился на мужнюю жену, к тому же сумасшедшую. Но сколько он ни напрягал своей головы илуя, ничего не мог вспомнить. Ему с его острым умом, сделавшим его знатоком Торы, не могло прийти в голову, что этот безумный хранитель тряпок Вольф Кришкий, постоянно поджидавший его на улице и спрашивавший, дома ли хозяева, заходил к Эльке сразу же после того, как он, Шия, уходил в синагогу.

Декшнинские евреи еще долго сидели вокруг стола в своей маленькой синагоге и спорили о том, что же надо предпринять. Одни считали, что все это дело надо передать на рассмотрение валкеникской гмины [63] , чтобы беременную забрали в поветовую [64] больницу и сделали ей там операцию. Лучше самим все рассказать, чем дрожать, опасаясь доноса. Другие считали, что этот скандал надо скрыть и сделать все, что необходимо, чтобы у душевнобольной не было ребенка, потихоньку. Если узнает гмина, приедет комиссия, полиция, эта история дойдет до родственников пациентов, и они скажут: «Если Декшня не может уберечь даже от беременности, то поди знай, что еще там может случиться». Те, кто платит, заберут своих больных, и деревня останется без хлеба. Колонисты сдвинули головы над столом и тихо спорили, как будто опасаясь стен своей маленькой синагоги, а ребе-ешиботник молча их слушал.

Всю ночь в доме Гавриэла Левина Шия-липнишкинец не мог сомкнуть глаз, так громко кричала запертая душевнобольная. Во вторник утром Шия сказал хозяину, что возвращается в местечко. С ним договорились на летние месяцы, тамуз и ав. В элуле погода обычно плохая, и нельзя ходить пешком на такие расстояния. Тем не менее он все-таки еще остался бы здесь: погода пока что хорошая и ему нравятся местные евреи. Он даже думал совсем переселиться в Декшню. В Валкениках его слишком часто отвлекают от изучения Торы. Однако теперь в деревне он будет еще больше времени тратить попусту. Он не может выносить воплей душевнобольной, а у обывателей к тому же теперь голова совсем не лежит к изучению Торы. Поэтому он вернется в местечко.

Гавриэл Левин не ожидал такого резкого поворота. Его обидело, что ешиботник, проживший у него два месяца в самых лучших условиях, покидает его в час беды. Тем не менее колонист вместе с женой проводил ешиботника на крыльцо и тепло распрощался с ним. Шия спустился по ступенькам со стопкой книг под мышкой. Вдруг он услыхал рыдания:

— Жених мой, куда ты бежишь?!

Это кричала Элька Коган. Только тогда Шия-липнишкинец на самом деле побежал между полями. Он бежал так, пока не добежал до валкеникской синагоги, и сразу же набросился на Гемору, чтобы заглушить напевом изучения Торы этот крик сумасшедшей, все еще звучавший у него в ушах. Однако к нему сразу же пристал реб Менахем-Мендл и спросил, почему он на этот раз вернулся из Декшни во вторник, а не в четверг.

— Закончил семестр, — пробурчал Шия. Он не хотел тратить время на пересказ всей этой истории. Взгляд его прищуренных глаз перепрыгивал с Раши на Тойсфойс, точно так же, как законоучитель Рейш-Лакиш [65] из Геморы перепрыгнул с одного берега реки на другой. Реб Менахем-Мендл почувствовал, что должен выговориться, рассказать, что у него на сердце. Как сказано, «тревога на сердце человека — пусть расскажет о ней» [66] .

— Липнишкинец, в ешиве катастрофа. Среди сынов Торы распространилась эпидемия чтения светских книжек, и никто даже не пытается остановить эту заразу.

Около полудня, в часы, когда синагога всегда была битком набита, теперь над томами Геморы раскачивались всего несколько учеников, как одинокие ржаные колоски на сжатом поле. Какое-то мгновение взгляд косоватых глаз илуя блуждал по пустым скамьям, и вдруг он начал, брызжа слюной, произносить какие-то слова, половины которых реб Менахем-Мендл не понимал. Да чего от него все хотят? Там — сумасшедшие и тут — сумасшедшие. Из Декшни ему пришлось убежать из-за помешанной мужней жены, забеременевшей неизвестно от кого, а в стены валкеникской синагоги вошло помешательство светских книг. Безумный мир! Мир помешанных! И Шия-липнишкинец принялся глотать Гемору, как обгоревший, гибнущий от жажды человек выхлебывает целый ковш воды. Реб Менахем-Мендл тихо отошел от него и с завистью подумал, что илую хорошо: он не несет ответственности за ешиву.

Меерка Подвал из Паношишока решил вплотную заняться двумя старшими ешиботниками, уздинцем и липнишкинцем. Он однажды нагнал уздинца, когда тот прогуливался вдоль берега Меречанки, и заговорил с ним.

— Парень, ходящий в женихах, должен в наше время быть начитанным, — сказал он.

Йоэль-уздинец начал, по своему обыкновению, морщить лоб — вверх-вниз, как он всегда делал, когда раздумывал, давать или не давать ссуду. Потом ответил:

— Прочитайте вы для меня эти книжки и коротенько перескажите мне, что там написано.

Меерка Подвал объяснил ешиботнику, что главное в этих книжках — стиль, а не сюжет. Поэтому он, Йоэль-уздинец, обязательно должен прочитать их сам, чтобы его будущая невеста увидела, насколько он интеллигентен. Засидевшийся в холостяках ешиботник отвечал, что не ищет начитанной невесты, что для него начитанность невесты скорее недостаток.

— А что такое дуэль, вы знаете? — неожиданно спросил он, придвинувшись вплотную к искусителю.

— Дуэль? — Меерка посмотрел на этого бездельника, застрявшего в феодальной романтике. — Дуэль — это когда двое мужчин стреляются из пистолетов или сражаются на клинках из-за девушки.

— Вот видите! Хотя я не читаю светских книжек, я прекрасно знаю, о чем говорится в ваших романах, — победно воскликнул Йоэль-уздинец, и все морщины на его лбу сразу же разгладились. — Вы хотите, чтобы я отвлекался от учебы ради того, чтобы читать истории о молодых людях, которые режут друг друга ножами, как какие-нибудь убийцы, из-за какой-то бабы?

«Дурак, — подумал Меерка. — Если бы даже удалось сделать так, чтобы этот глупый старый холостяк стал читать светские книги, то он все равно не ушел бы из ешивы, как не уходят из нее квартиранты странноприимного дома. Все Валкеники уже знают, что ешиботники читают недозволенные книги, и все же они продолжают просиживать скамейки. Победой было бы втянуть в это дело липнишкинского илуя. Он, конечно, полоумный и диковатый фанатик, но если бы он со всей своей усидчивостью набросился на светские книжки, то изучению Торы тут же пришел бы конец. Валкеники перевернулись бы вниз головой, вверх ногами. Но как к нему подобраться? Три дня в неделю он находится в Декшне, а в другие дни сидит с утра по позднего вечера в синагоге». Заходить в синагогу, когда там крутятся обыватели и глава ешивы Менахем-Мендл Сегал, Меерка не хотел. Только после того, как липнишкинец совсем вернулся из Декшни, когда он в одно прекрасное утро промчался с кухни назад к Торе, Меерка заметил его и пошел за ним. Никто больше из ешиботников еще не вернулся в синагогу после еды, а помолившиеся обыватели уже разошлись.