Чаша Грааля
Шрифт:
освобождение, да и сам он ещё больше распрямился, оказавшись выше, чем на голову самого довольно рослого маркиза.
Разыскав своих друзей маркиз сообщил им о том, что нашёл надёжного проводника, который доведёт их до Тартарии. Савойя и Кортье решили самолично посмотреть на тартарца и поспешили на берег. И они вовремя поторопились. Свейский шнек уже был готов отойти от берега. Французы долго торговались с капитаном Свенсоном и всё же уломали отдать татртарца им. Здесь же в ближайшей кузне, Трофима, так звали тартарца,
расковали, купили для него крепкого на вид мерина, одёжку в дорогу и палицу ,окованную железом.
Растроганный тартарец перед тем, как все четверо вскочили на коней, в пояс поклонился каждому из тамплиеров. В его глазах стояли слёзы.
– Не сумлевайтесь, месье. Не подведу я вас. И каждого, кто станет вам поперёк дороги, смету вот этой палицей.
Говорили они на смеси разных языков, но, тем не менее, все поняли друг друга. Трофим вскоре оказался человеком незаменимым в походе. В его руках всё крутилось, вертелось и горело. Во время ночлегов он успевал и постели из еловых лап для своих спасителей сварганить, и варево сварить из подстреленных рябчиков или зайца. Обладая богатырской силой, он стаскивал к кострищу столько валежника, сколько тамплиеры не смогли бы заготовить и за весь световой день.
Савойя теперь частенько выспрашивал у Трофима о его стране далёкой, и тот словоохотливо отвечал на все вопросы седовласого графа.
– Нет, месье, родом я не из самой Грустины, а из города Коломнины, что недалеко от столицы нашей стоит на Оби-реке.
– А кто сейчас правит твоей страной? – вставил своё слово Кортье.
Трофим сгрёб бороду в кулак и на секунду задумался:
– Сейчас, право и не знаю кто. А пять лет назад был у нас царь-батюшка Святозар.
–Так ты выходит уже пять лет как мыкаешься по белу свету, – воскликнул де Трушанье
– как случилось так, что тебя в колодки заковали?
Вздохнул тартарец тяжело, голову опустил:
– Да вишь ли, послал в Бахчисарай наш царь-батюшка посольство, чтобы значит с ордынцами крымскими мирный договор продлить. Там старый хан богу душу отдал, и новый хан на трон взошёл. А этот новый хан, уж не помню, как его звали, с османами снюхался и приказал своим янычарам убить всё наше посольство прямо во время пирушки. Я в это время на входе в шатёр стоял. Услышал крики, кинулся внутрь, а на мне уже трое янычар повисли. Ну ,я их стряхнул с себя, да опять в шатёр сунулся. Смотрю, а там всем нашим посольским уже кровинушку пустили. А хан, сидит на своём троне, в ладошки хлопает и хихикает. Весело ему, бесермену. Увидел меня, заверещал от страха. На меня уже с десяток янычар навалились. Я и их раскидал, кому-то шею свернул, кого-то мордой в пол сунул. Да разве с прорвой такой, что на меня накинулась можно справиться? По голове чем-то саданули, и скрутили меня крепко – накрепко. Но убивать меня хан не позволил. Долго вокруг меня ходил кругами, всё щупал меня, языком цокал и приговаривал:
– Корош гяур! . Корош гяур!
– Словом, через три дня от османов из-за моря их посольство приплыло на кораблях Вот им хан меня и продал в рабство. Ещё тогда меня в колодки заковали, чтобы, значит, не брыкался я. А в Кафе, где у них большой невольничий рынок есть, продали меня задорого какому-то купцу заморскому. И скитался я по морям и весям чужестранным года три, а то и четыре. Я уж и счёт годам потерял. Несколько раз пытался я от ганзейского купца сбежать, да не получалось у меня с побегами, уж больно колодки треклятущие мешали. Словом мой хозяин герр Минхен продал меня от греха подальше другому, свейскому купцу Андерсу. Ну, а тут и вы поспели.
Трофим улыбнулся во весь рот, обнажив крепкие крупные зубы. Поддел его граф очередным вопросом:
– Не забыл ли ты дорогу домой, Трофим?
– Как можно забыть? Те, кто бежит из страны нелюбимой может и сразу дорогу назад забывают, а я ведь не бежал и в рабство не по своей воле попал. Родина, мил человек, она у каждого человека одна. Как одна у человека мать, родившая тебя. Я по стране своей и сам и с батюшкой-царём, и дворней его много поездил
Трофим закинул руки за голову и с хрустом, с протяжкой потянулся:
– Привольная у нас страна, месье. Не то, что в Венее вашей. У вас как? Не успел оглянуться, а уж из одной страны в другую попал и моргнуть не успел. А у нас не так. Из Грустины нашей до края страны тартарской бывает полгода нужно добираться, да ещё полгода уйдет, чтобы назад возвернуться. Где на конях, где через переправы речные, где на лодиях вниз или вверх по течению сплавлялись. Городов-то прорва у нас, поболе чем в вашей Венее, многолюдство, известное дело от Камня уральского до океана Великого. И везде царю-батюшке слово нужно сказать, кого ободритть, кого-то наругать. Бывало приказывал он сечь кнутом нерадивых правителей местных, чтобы они народ не забижали. Бывало назначал он бояр в том или ином городе прямо из свиты своей. Да, поездил я…
Вдруг встрепенулся, напрягся тартарец. Рукой сделал он знак, чтобы замолкли все, а сам другой рукой уже нащупывал палицу, что лежала рядом с ним на лесном ложе. Насторожились и французы. Где-то недалеко от костра, вокруг которого расположились путники, уже несколько раз треснули под чьими-то осторожными шагами сухие ветки.
В те далёкие времена на берегах и Онеги и Ладоги, где промышляли торговлей купцы и свои,, и заморские, водились и те, кто охотился на самих купцов и их товары. Трофим вскочил на ноги, ухнул в еле блымающий костёр целую охапку хвороста и высокое пламя тут же ярко осветило полянку, на которой путники остановились на ночлег. А к освещённому костром пятачку уже бежали с криками и гиканьем человек десять-двенадцать лесных разбойников. Против четверых – сила неимоверная! Но стали плечом к плечу рыцари, умудрённые боевым опытом, стал со своей палицей по другую сторону костра тартарец, похожий на медведя, вставшего на дыбы. Нахлынули разбойники, и сразу троих уложили тамплиеры на землю, сделав синхронные выпады шпагами. Сразу двоих одним ударом своим страшным оружием сразил Трофим. Но не отступились разбойнички, снова вразнобой бросились на свою «законную» добычу. И в этот раз не успел увернуться от удара палаша Кортье. Удар пришёлся в предплечье правой руки. Но на земле корчились в предсмертных судорогах ещё три бандита. Теперь сравнялись числом нападавшие и защищающиеся. Увидел Трофим что один из бандитов поднял лук и выцеливал одного из тамплиеров. Широко размахнулся он и запустил палицу прямо тому в голову, а потом, схватив набежавшего на него очередного разбойника поперёк туловища раскрутил его над головой, сметая с пути оставшихся в живых татей. В темноту леса с воем великим утёк лишь один разбойник. Де Трушанье всё-таки успел пустить вдогонку стрелу из своего лука не слишком надеясь на попадание, но Трофим разыскавший к тому времени свою палицу уверенно заявил:
– Кажись попал ты в него, месье.
Скосив глаза на Кортье, обхватившего ладонью кровоточащую рану на предплечье, добавил:
– Утром, посветлу пробегусь по следам татя лесного, а сейчас дай-ка руку твою осмотрю.
Подбросив в костёр хвороста, чтобы было больше света, он помог виконту снять кафтан и, заголив рукав рубашки у раненого, тартарец, внимательно рассмотрев рану, проворчал:
– Вот же поганец какой, он тебя, месье до самой кости достал.
У запасливого Савойи в подсумке нашёлся порядочный кусок белой ткани, но Трофим отвёл руку француза:
– Погодь немного, месье. Надо кровь споначалу остановить.
С этими словами он порылся в своей котомке и вытащил оттуда продолговатый холщовый мешочек. Затем выдернул из него небольшой пучок травяных былинок и, сунув их в рот, с минуту перетирал их зубами в кашицу. После чего он эту кашицу прилепил прямо на рану Кортье.
– Моя бабушка Параскева знатной была травницей в Коломнине. Помню ещё с детства своего голопупого, у нас во дворе дома народ страждущий с самого утра и до вечера толокся ,и никому она в помощи не отказывала, всех привечала да лечила. Так что, друже, – Трофим похлопал Кортье по здоровому плечу, – через день-другой ты и о ране своей забудешь.
Тамплиеры ещё спали, а Трофим спозаранку, сделав приличный крюк, наведался к полянке, где путники оставили стреноженных лошадей на ночном выпасе и, убедившись, что с ними всё в порядке, прошёлся по следу раненого разбойника. Тем более, что след был кровавым, попал-таки маркиз в татя ночного. Нашёл он его на берегу лесного ручья. Тот лежал ничком. Из-под правой лопатки торчала стрела, пущенная де Трушанье.. Не жалея, тартарец резким движением вырвал её и перевернул раненого на спину. Тать живучим оказался, дышал он ещё, но мутный взгляд раненого красноречиво свидетельствовал о том, что часы и даже минуты разбойника сочтены. Вздохнул Трофим, потеребил не очень ласково мужичка лесного: