Чтение онлайн

Отец умер дней через семь. У него была разорвана грудь и шея, искусано лицо, руки. Перед смертью он послал Худайкула в горы, велел найти там, в рощице, кривую арчу, похожую на согнутое колено, а рядом с ней два красных камня, наполовину ушедших в землю.

— Нашел? — спросил он тихим, слабым голосом, когда Худайкул вернулся.

— Нашел.

— Ну вот… Это все твое. Когда вырастешь, купишь себе небольшой домишко с садиком, землю купишь, станешь сам себе хозяин. Бог даст, и жена найдется. Только будь осторожен, держи свой язык на запоре.

Смышленого, бойкого и быстроногого мальчугана управляющий не послал больше пасти отары, а оставил при себе для всяких поручений. Может быть, чувство независимости, которое вселяли в него деньги, оставленные отцом, или благоволение самого господина управляющего, дядюшки Абдуллы, или то и другое вместе внушали ему это, только Худайкул умел держать себя с удивительным для его возраста и положения превосходством среди таких же, как он, молодых батраков. Он частенько делал строгие замечания и назидания кому-нибудь из своих же товарищей, и те диву давались: откуда у Худайкула, сына чабана, появилась такая заносчивость, словно он был не батрак, а хозяин. «Напускное или нет?» — недоумевали некоторые. И все опешили, остолбенели, когда в положенный срок, как завешал отец, Худайкул из батраков сделался вдруг хозяином. Купил себе сад в полторы десятины, затеял строить дом, и все это обнес добротным глиняным дувалом. По правде сказать, надолго бы ему хватило этой работы, если б не люди, те самые батраки, которых он бывало частенько отчитывал за нерадивость или несообразительность. Сначала пришли к нему Декамбай и Балтабай, в то время еще совсем молодые парни, оба босые, не имевшие ровным счетом ничего, кроме домотканых коротких, по колено, штанов, залатанной рубахи, поясного платка, тюбетейки и красивой тыквенной табакерки — единственного их имущества, которое они носили, упрятав в бельбаг, как драгоценность. Худайкул не звал их ему помогать и удивился, когда они пришли. Он не любил Декамбая и Балтабая за их нерадивость и леность, да, может быть, еще за то, что оба они, длинные, худые, были уж слишком похожи на него и своим непомерным ростом и своей неуклюжей худобой. Худайкул во дворе месил глину, когда оба приятеля явились к нему. Он что-то нехотя и грубо проворчал в ответ на их приветствие и молча продолжал свое дело.

— Что же ты, Худайкул, разбогатеть — разбогател, а глину сам месишь?.. — сказал ему Декамбай. — Хоть нас вот с Балтабаем нанял бы, что ли!

— Нанять можно, да от таких лентяев проку-то не будет.

— А ты погляди на нашу работу.

— Да уж видал, знаю.

— Видал? Ничего ты еще не видал, — сказал Декамбай. Дай-ка сюда кетмень-то. — Он взял из рук Худайкула кетмень, поплевал на свои ладони в черных заскорузлых мозолях, мозоли эти то отслаивались жесткими, как слюда, желтовато-грязными пластинками, то опять нарастали буграми, и как был в белых домотканых штанах из маты, спускавшихся по самые икры, так и шагнул в глину, сразу утонув в ней по колено.

— Что же ты так-то вот… в штанах полез в глину, — сказал Худайкул сердито и болезненно сморщился, будто ему причинили боль. — Поберег бы их немного… Других-то ведь не имеешь!

— А черта ли их беречь, — отозвался Декамбай, с азартом поддевая кетменем глину и отбрасывая ее за свою спину. — Не имею и не надо. Еще не было у меня печали… чтобы заботиться, кому на хранение вторую пару штанов пристроить. А у тебя во дворе не могу же я без штанов находиться.

— Так подсучил бы.

Все трое были в одинаковых узких штанах, плотно облегающих икры, и потому штаны нельзя было ни подсучить, ни приподнять даже до колен. Все это видели и знали, и потому замечание Худайкула воспринято было Декамбаем и Балтабаем, как издевка.

— Ты-то свои что же не подсучил? — ввязался в разговор Балтабай.

— Вы на меня не смотрите. У меня и другие штаны найдутся.

— Велика гордость — штаны. Вот если б ты жену заимел… да не одну, тогда бы, конечно, мог бы и погордиться перед нами. А штаны — тьфу на них! — Балтабай плюнул в глину.

Худайкул покосился на него: издевается или нет?

— Человека ведь сразу узнать можно, — поддержал Балтабая Декамбай, — богатый он или бедный. — А по чему, думаешь, можно узнать, а, Балтабай?.. — обратился он к своему другу, словно Худайкул и не стоял рядом.

— Так вот… Если человек имеет одни штаны… Куда же дальше? Не назовешь ведь его богатым, — сказал Балтабай.

— Э-э, нет, брат. А ты забыл нашего Бабамурата, который в позапрошлом году умер? Всю свою жизнь он просидел у мечети в лохмотьях, а двух жен имел. И как они теперь зажили! Сам видишь. Нет, Балтабай, не в штанах дело. Можешь ты иметь один штаны и говорить, что ты самый что ни на есть беднеющий из бедных. Но кто тебе поверит, если у тебя две жены? И обратно, как бы вот Худайкул не уверял меня, что он богатый, я ему не верю.

— Это почему же так? — насмешливо, с оттенком холодного презрения спросил Худайкул. — Сам галах и другим не веришь?

— Я галах, не отрицаю. А ты богатый. Но где твое богатство? В чем оно?

— А ты не видишь? — обиделся Худайкул. — Сад у меня, земля, дом вот скоро будет. Я за вашу работу заплачу, сколько она будет стоить.

— Я не о том. Мы с Балтабаем так пришли тебе помочь, по-братски. И ты об оплате больше речей не заводи. Ты мне другое скажи, Худайкул. Богатый ты или нет?

— Ну?

— Нет, ты не нукай, а скажи: богатый или нет?

— Ну, богатый.

— Нет, — решительно сказал Декамбай. — Не верю. Ни черта ты не богатый.

— Да почему это ты так говоришь? — вскипел Худайкул. — Хочешь, я тебе сейчас кожаный бурдюк приволоку с деньгами.

— Не приволочешь. У тебя его нет, — решительно отрезал Декамбай.

— Ну… бурдюка, может, нет, так другая посудина есть.

— Нету у тебя никакой посудины, — ввязался опять в разговор Балтабай. — А была бы, так и жена бы у тебя была. Вот когда у тебя будет жена, да не одна, а две, вот тогда я скажу, что ты богатый, и равняться с тобой не посмею.

Разговор этот, начавшийся с полушутливых фраз Балтабая и Декамбая, закончился на полном серьезе и глубоко запал в душу Худайкула. Еще не отстроив дом, он женился, привез жену из маленького горного кишлака неизвестно за какой калым. Жена его, шестнадцатилетняя Башарат, была рябовата, бледна, худощава, но едва она появилась в его доме, как Худайкула словно подменили. Он стал надменен, важен в своем новом полосатом халате и белой чалме, и уж не прятал руки в просторные рукава, а закладывал их за спину, словно они и мерзнуть у него перестали.

Декамбай с Балтабаем сразу это приметили и в самом деле почувствовали, видно, разницу между собой и Худайкулом. Заметно было, что Худайкулу так и хочется теперь вызвать их на прежний разговор, но ни Декамбай, ни Балтабай не осмеливались даже разговаривать с ним в том фамильярном тоне, какой у них был раньше, хотя Худайкул вот уже второй год, возясь с постройкой, продолжал вместе с ними месить глину, сидя на корточках, лепить из нее ладонями круглые кирпичи для дома, обносил дувалом сад.

Разговаривали Декамбай с Балтабаем теперь все больше между собой, а Худайкул молчал, с достоинством хранил свое положение женатого человека, а раз женатого, как считали эти парни, значит богатого. Иногда они, пошабашив и отужинав у него уже в поздние сумерки, чинно и вежливо распрощавшись, на следующий день вдруг не являлись. Худайкул ждал их день-два, ждал неделю, наконец садился на лошадь и ехал за ними верхом куда-нибудь в соседний кишлак, где, как он слышал, они нанялись жать и вязать в снопы зеленый клевер либо вот так же возводить дувал вокруг чужого двора.

— Что же это вы переметнулись? — укоризненно говорил им Худайкул, с трудом разыскав их среди зеленого поля или в чьем-нибудь незнакомом дворе. — Надо было закончить у меня все дела по чести по совести, а потом уж уходить.

Декамбай с Балтабаем виновато молчали, смущенно почесывали то бритую голову, то острый кадык на длинной загорелой шее.

— А может быть ты, Худайкул, кого-нибудь другого взял бы помочь-то тебе? — неуверенно говорил кто-нибудь из них. — Ты ведь будто бы недоволен нами. Говоришь — ленивы мы да руки у нас неумелые.