Чтение онлайн

— Бог мой, тебе, в конце концов, не чуждо кое-что человеческое.

— Правда? — Он улыбается.

— Да. Ты не все знаешь, не так ли?

Он качает головой.

— Я хочу знать все. Но если и есть предмет, в котором я понимаю теперь не больше, чем когда мне было шестнадцать, так это то, как устроены мозги девочки-подростки. Келли, в частности.

— Полагаю, у меня есть некоторое понимание этого в общем смысле. Но мне не понятно, как ты мог забрать ее у мамы и брата.

— Ради ее же пользы. Чтобы попробовать вылечить ее.

Он свято верит в то, что говорит. Верит, что поступил правильно… Так ли?

Откуда мне знать? Я не знакома с матерью Кая, понятия не имею, какая она, какой была жизнь в их доме, и мне не по себе. Справедливости ради, Кай не самый уравновешенный человек, его эмоции и реакции порой бывают довольно бурными. А он рос в той же семье.

— Взгляни на это с такой стороны, — говорит Ксандер. — Если один родитель плохо обращается с ребенком, а суд ничего не предпринимает, и тогда второй родитель забирает ребенка, это можно назвать неправильным поступком?

— Ты хочешь сказать, с ней плохо обращались?

— Нет, но если один родитель не желает лечить поддающуюся лечению болезнь, которая может убить ребенка, готова ли ты признать, что единственно правильное решение — забрать ребенка у этого родителя, чтобы обеспечить лечением?

— Возможно. Да, пожалуй. — Хотя мне вспоминается мама. Она не верила в традиционную медицину, и когда я заболела гриппом, который убил ее, не позвонила в «Скорую» и не дала властям забрать меня. Она увезла меня сама и спрятала. Может быть, если бы она этого не сделала, то осталась бы жива?

— В случае с Келли имелось лечение, которое было ей жизненно необходимо. И я увез дочь, чтобы обеспечить ей это лечение.

Ксандер провожает меня до дома, затем возвращается, чтобы посмотреть, как там Келли. Говорит, чтобы я постаралась уснуть, что еще придет поговорить завтра.

Дверь за ним закрывается, и я прислоняюсь к ней. Ну и ночка. Я нашла Келли — точнее, Чемберлен нашел, — но то, что нашла, оказалось совсем не тем, что я ожидала. И что теперь делать?

Мой план был такой: отыскать Келли, убежать с ней от Ксандера и вернуть ее матери и Каю. Но возможно ли это? Действительно ли ей необходимо быть с Септой? Как она вернется домой к своей прежней жизни, когда при одном лишь звуке собственного имени начинает кричать, словно от невыносимой боли?

И думая об этом, я снова вспоминаю тот крик. Он был почти нечеловеческим, как у раненого животного, — чистейшая агония. Не сумев помочь, я в панике мысленно связалась с Ксандером, а он, должно быть, позвал Септу.

И все это случилось по моей вине.

Прости, Келли.

Голова тяжелая, в сознании туман. Я открываю глаза и тут же жалею об этом — они опухли и чешутся.

Как будто я плакала.

Почему?

Поднимаюсь, иду в ванную, умываю лицо водой. На щеке красная отметина, и я осторожно дотрагиваюсь до нее. Больно, словно ударилась о дверь.

Или меня ударили.

Я напрягаю память, но воспоминания о предыдущем дне не приходят, а потом меня омывает покой.

— Лара? Ты проснулась. Хорошо. Я принесла тебе завтрак.

Септа стоит в дверях, и отчего-то у меня возникает желание попятиться, отступить, и глаза ее расширяются, а улыбка сникает.

Но затем волна спокойствия наполняет душу, и когда она подходит ближе и протягивает руку, я протягиваю свою. Она сжимает ее своей теплой ладонью и улыбается.

— Но сначала, перед завтраком, идем со мной.

Она тащит меня в гостиную, где мы садимся на пол. Дыхание. Вдох, выдох, покой, умиротворение. Я ощущаю под собой пол, воздух, когда он входит в мои легкие и выходит из них, сердце, его ровное биение.

Внутри меня вспышка тепла, и затем боль в голове, щеке и глазах уходит.

«Ну вот. Чувствуешь себя лучше?» — спрашивает она.

«Да, спасибо. Но почему…»

«Никаких вопросов. Идем». Мы открываем глаза, и она помогает мне подняться.

На подносе тарелка с фруктами, булочками и сыром, и перед моим мысленным взором мелькает другая тарелка… которую я протягиваю в окно? И даю мальчику, который открывает дверь?

— Ну ты и фантазерка, — говорит Септа, и я понимаю, что это была греза, тоска по другу. Но у меня нет друзей, верно?

Септа ведет меня в поле ниже общины, помочь ей в огороде — выпалывать сорняки, прореживать растения, резать лук на обед. Всю эту работу я уже выполняла много раз, но сегодня кое-что по-другому.

Септа остается рядом. Наблюдает.

К обеду ей это надоедает, и она располагается с книгой на скамейке в тени деревьев. Могла бы помочь, тогда и скучно не было бы.

У меня уже болит спина от того, что долго стою, согнувшись, и я опускаюсь на землю. Что-то мягкое касается моей руки. Вздрогнув, я оборачиваюсь.

Это кот. Красивый серый кот, да такой большущий. Я осторожно протягиваю руку, и он нюхает ее, потом трется о нее головой. Я глажу его шерстку, и он начинает громко урчать и плюхается у моих ног.

Мне всегда хотелось иметь кошку, но я не могла, потому что… потому что у кого-то на них аллергия. Я недоуменно хмурюсь. У кого? Еще один образ мелькает у меня в голове: рыжая полосатая кошка, моя кошка. Но нет, это невозможно. У меня ведь никогда не было кошки. Так?

Серый кот мягко шлепает меня лапой по руке, чтобы я еще раз погладила его, и мурлычет громче.

Может быть, у меня наконец-то есть и то, и другое: и кошка… и друг.

Когда Септе надоедает бездельничать и она зовет меня, кот, словно понимая, как лучше, идет следом, но на расстоянии. Септа оставляет меня в доме, и я всеми силами сосредоточиваюсь на двери, когда она закрывает ее.

Я по-прежнему не могу видеть дверь — ни ее контуры, ни ручку, ничего, но я постаралась точно запомнить, где она была, и теперь протягиваю руки и с закрытыми глазами отыскиваю ручку. Поворачиваю ее, немножко приоткрываю дверь и выглядываю.

Здесь ли кот?

Он выглядывает из-за деревьев, потом бежит к двери. Трется о мои ноги, входит в дом.

Я оставляю дверь приоткрытой, чтобы продолжать видеть ее и чтобы этот лапочка ушел, если захочет. Я знаю, каково оно, быть запертым в четырех стенах, и не стану удерживать его силой.