Чтение онлайн

Просто первый месяц – самый тревожный. Потому что ведь он – самый-самый первый. Правда? Правда?

Сынок! Мое сердце кричит, душа моя взывает ко мне же самой, обращаясь куда-то внутрь: сынок! Ты ведь есть? Ты здесь, малыш?

Но мне никто не отвечает. И внутри какая-то странная пустота.

Мне страшно.

Нет ничего, нет!

Всю ночь не могла заснуть. Трясет меня.

Ничего нет. Я все придумала сама, все придумала! Я просто действительно схожу с ума из-за этого Вани. Нет у меня никакого ребенка.

Пусто внутри меня. Тихо. Я одна. Никого нет!

Сережа подошел, спросил: «Поговорим, Мила?»

Я заплакала и убежала к себе в комнату.

Он ничего не понял. Долго еще стучал ко мне в дверь и кричал: «Что с тобой, Мила??»

Я молчала. Лежала и плакала. Дверь не открыла.

Нет ничего, я все придумала! Как мне жить теперь? Как посмотреть теперь всем в глаза после того, что я устроила, что я им наговорила?

Нет ничего, нет. Нет никакого смысла.

Я просто схожу с ума.

Ничего нет.

Еще одна неделя. Еще одни выходные подходят к концу.

Не будет у меня никакого ребенка, теперь я это точно знаю.

Я все поняла.

Бывает, что одинокие дети придумывают себе невидимых друзей. А взрослые люди, когда они одиноки, придумывают себе детей. Вот и все.

Снег падал крупными хлопьями. Он кружился в воздухе, чуть замирая и подрагивая, плавно перелетая с места на место, и опускался на щеки колючими крупинками, падал на сомкнутые руки Вероники и Виталика, кидался по ветру, развевающему волосы, и залетал в глаза, сливаясь со светлеющим воздухом и мешая видеть. Вероника и Виталик шли к метро, чтобы там проститься и разойтись каждому по своим делам, обоих ждал длинный день, не пугающий своими заботами в силу того, что он обещал хранить воспоминание об этом зимнем утре до самого вечера, согревая два теплых молодых сердца. Ветер поддувал ледяными порывами, обжигая открытые руки и щеки, но Веронику не огорчал холод, ей не было дела до обветренных губ и озябших ног – она сжимала теплую руку Виталика и просто шла рядом, отчего душа ее сладостно трепыхала. Иней оседал на их ресницах и волосах, отчего они – Виталик и Вероника – казались друг другу героями доброй снежной сказки. Из утренних сумерек выглядывали огни метро, манившие своим теплом и жизнью, и они пробирались к этому свету, с трудом переставляя заледеневшие ноги, чуть поскальзываясь на льду и поддерживая друг друга, увязая в снегу, который хрустел под ногами.

У метро Виталик ласково коснулся своими губами ее губ, и губы его были такими горячими, словно не было вокруг этой зимы. Потом он, как всегда, свернул к остановке маршрутного автобуса, а Вероника, улыбаясь, зашла в метро, где ее сразу обдало теплом – приятным, но ни в коей мере не сравнимым с тем, что было сейчас у нее внутри.

Вероника открыла глаза и слегка прищурилась. Предрассветные сумерки опять разбудили ее, так болезненно напоминая о том, что творилось в ее душе. Сумерки, опять утренние сумерки. Только сумерки эти были горькие, и в них не пахло зимой, на дворе стояло лето. Ей опять снился этот сон. Она готова была все отдать за то, чтобы снова увидеть эту счастливую зиму и не знать этой злой летней поры, но яркое восходящее летнее солнце начало настойчиво заглядывать в окно ее комнаты, стремясь заглянуть Веронике в глаза, чтобы напомнить, что времени суждено идти лишь в одну сторону, и все сны проходят.

Поцелуй Виталика еще таял на ее губах. Вероника медленно перевернулась на другой бок и крепко закрыла глаза, зная, что уже не заснет, и этот сон – последний светлый кусочек, питавший ее горькую душу, скоро растворится вместе с этими летними предрассветными сумерками.

Она летела сквозь дымку дождя. Она не шла – она именно летела, летела так, как умела, казалось, только она одна. Она спешила домой, бежала, чуть касаясь земли носочками своих ступней, порой останавливаясь и кружась на месте, вокруг себя, словно была еще совсем маленькой девочкой, и бежала дальше, и размахивала руками, подставляя свои ладони под ласковые струи воды, и снова бежала, слегка подпрыгивая и запрокидывая голову назад, поднимая глаза к светлому дождливому небу.

Вокруг нее всегда было светло, она словно сама излучала какое-то необыкновенное сияние – такое, какого не было, наверное, ни у кого другого.

Она просто была счастлива, счастлива, как никто, и просто оттого, что она жила на свете, и могла лететь домой сквозь этот светлый сверкающий дождь, так ласково гладящий ее горящие румянцем щеки.

Она влетела домой, смеясь и оглядываясь, и скинула уличную одежду и обувь на ходу, и сразу влетела в свою просторную комнату, где все было всегда разбросано по полу и предметам мебели, что, однако, не выглядело как непутевый бардак, но смотрелось как имеющий особую прелесть вольный беспорядок небольшой уютной квартиры творческого человека.

Она сразу же кинулась к своим картинам и взялась за новый холст, ласково погладив его ладонью перед работой, и улыбнувшись ему, склонив растрепанную голову, и прищурив свои большие, выразительные глаза, словно прося его о благословлении на свое новое творение.

И еще один вечер, проведенный с мягкой кистью в руках, плавно порхающей по поверхности бумаги изящными движениями, ласкающей, ложащейся на нее так, словно само волшебство рождалось на этой бумаге и оживало, становясь удивительной явью, а не рука человека накладывала мазки краски на холст.

Вся комната ее была заставлена картинами, на которых сверкали и искрились пейзажи, изображавшие кроны деревьев, лесные поляны, потоки сверкающей воды или лица незнакомых ей людей – такие разные, такие живые, теперь взирающие на работу своей создательницы, бесконечно влюбленной в свои творения, которые все до одного выглядели удивительно живыми, даже те картины, которые, казалось бы, были написаны в сером цвете; она бесконечно, безумно любила их всех и ни за что на свете не согласилась бы с ними расстаться – но не из-за самолюбия, которого в ней не было ни грамма излишка, а из-за того, что все ее картины, все ее создания, были ее детищами, частями ее души, без которых она не мыслила своего существования.

«Когда-нибудь я встречу его и покажу ему все», – думала она, отступив от изображения набросков ее новой работы и оглядывая их воодушевленно и безумно счастливо, затем переводя взгляд на остальные свои картины, глядя на них как на некое земное божество, – «Когда-нибудь я обязательно найду его, увижу в толпе, и тогда я приведу его сюда, и он увидит, и он все поймет, и он полюбит мой мир, созданный мною же, как полюбит меня!»

Она стояла, и капли краски спадали с кончика ее кисти маленькими яркими брызгами, ударяясь об покрытый столь же яркими пятнышками пол, и она снова счастливо смеялась, и кружилась на месте, размахивая кистью, зажатой в изящных руках, и снова осматривала свои картины, и снова смеялась, подпрыгивая от счастья – счастья того, что она живет на этом свете, и может создавать себе свой необыкновенный мир, и скоро она встретит его и обязательно туда его отведет. И он все поймет и будет счастлив вместе с ней.

Так и проходила ее жизнь: днем – работа, вечером – картины. Она всегда улыбалась всем вокруг, и все, увидевшие ее хоть раз в своей жизни, казалось, становились хоть немножко счастливее, заражаясь ее счастьем, принимая в дар кусочек ее светлой души, которой она никогда ни для кого не жалела – так много радости было ее в душе, так много счастья, так счастлива была она – просто так, и так, как никто другой.

Когда она летала по улице, она оглядывала всех вокруг, одаряя всех, встретившихся на ее пути своим удивительным взглядом – взглядом, дарящим бесконечное тепло и крепкую, уверенную надежду.

Когда она заглядывала в толпу людей, ей всегда казалось, что где-то там, среди них, есть он, и она скоро встретит его – но пока что она его не встречала, что, впрочем, никогда не рассеивало ее безоблачного настроения, ибо – она знала – когда-нибудь этот день придет, и она увидит его – самого светлого, самого прекрасного, того, который будет бесконечно ее любить – так, как будет любить его она.

– Вера, тебе надо выйти замуж.

Девушка сидела, аккуратно пристроившись на углу кровати, и пила чай из большой кружки. Она всегда старалась особо не двигаться в этой комнате, поскольку боялась что-нибудь уронить или задеть – такой беспорядок здесь вечно царил.

Но ее собеседницу такие вещи нисколько не смущали, она беспечно кружилась по комнате, отражаясь в глазах своей подруги ярким огоньком. Иногда она останавливалась перед какой-нибудь из своих картин и замирала, осторожно и ласково поглаживая ладонью поверхность раскрашенного холста и улыбаясь ему, погруженная в свои мысли и в свою светлую радость.

– Вера, ты слышишь меня?

– Конечно слышу, моя Александра, конечно же слышу.

Вера снова весело отпрянула от одной из своих работ и, подскочив к другой картине, задумчиво замерла, беззвучно шевеля губами и улыбаясь чему-то, понятному только ей.

Саша сидела на кровати, скептически наблюдая за движениями своей подруги.

– Вера, ты так скоро с ума сойдешь. Тебе обязательно нужно, чтобы кто-то был рядом, иначе, я боюсь, ты погрязнешь в своем же придуманном мире.

Вера отвлеклась от картины и посмотрела на подругу с какой-то светлой нежностью:

– Не волнуйся обо мне, моя Александра. Когда-нибудь я встречу его, и тогда уже я буду не одна, тогда он поймет меня и разделит со мной мой прекрасный мир.

Саша вздохнула:

– Вера. Ты слишком увлечена своим творчеством. Это, пожалуй, можно как-то понять, но вот не каждый это разделит. Надо быть поприземистей.

Вера снова перешла от одной картины к другой.

– Не каждый, – задумчиво откликнулась она, – Но он поймет. И он разделит. Он есть, я знаю. Просто я его еще не встретила.

Саша печально покачала головой:

– Вера! Ты придумываешь себе сказки. Но их нет. Вера, вокруг тебя-жизнь. И она проходит мимо.

Вера оторвалась от картины, легким движением подскочила к своей подруге, опустилась подле нее, и, сложив свои руки у нее на коленях, заглянула ей в глаза.

– Ты слишком волнуешься обо мне, Александра, – ласково сказала она, – Но этого делать не стоит, на это нет причин. Он есть, я это точно знаю. И я скоро его встречу. И все будет хорошо. Все будет и вправду как в сказке! Вот увидишь, Александра!

Саша лишь покачала головой и погладила подругу по голове:

– Вера, Вера. Какая же ты у меня мечтательница.

Когда подруга ушла, Вера нерешительно замерла посреди своей комнаты и задумалась.

«А какой же он, он? Какой…».

Она медленно подошла к своему рабочему месту и взяла новый холст.

«Какой он?» – думала она, глядя на пустой лист, – «Какой? Он необыкновенный, я знаю. Он такой… Когда я его увижу, я сразу узнаю его.».

Она осторожно взяла в руки кисть и нерешительно сделала по бумаге первый штрих.

Он…

Она сделала еще несколько движений и задумалась.

Он…

Она сделала еще несколько штрихов, и вскоре ее работа пошла уверенней. На листе бумаги стали появляться плавные очертания молодого мужского лица. Скоро на холсте стали показываться глаза – зеленые, очень глубокие – такие, в каких, казалось, отражался весь огромный мир, в котором жила Вера, глаза, прекраснее и роднее которых Вера еще никогда в своей жизни не видела.

Потом стали появляться волосы – пушистые, рыжие, и брови – достаточно светлые. Нос. И губы, сложенные в чуть заметную улыбку…

Вера писала портрет всю ночь. До тех пор, пока первые золотисто-прозрачные лучи солнца не заглянули в ее комнату, улыбнувшись и поцеловав лицо молодого человека на картине, и ее лицо – щеку, дотронувшись до них легким светлым прикосновением.

Утро разгоралось все сильнее и сильнее. А Вера все стояла перед портретом. Она смотрела и не могла оторваться от этого лица, роднее которого она еще не встречала, лица, созданного ею, но – она знала – существующего на самом деле.

– Ты удивительный, – сказала она, глядя на портрет, – И у тебя удивительное имя. Я знаю, как тебя зовут. Тебя зовут Власий. Влас…

Она стояла и смотрела человеку с картины в глаза, а он, казалось, смотрел на нее своими живыми искрящимися глазами и ласково улыбался.

– Смотри, Александра!

Вера втащила девушку за руку в свою комнату и указала ей рукой на портрет:

– Смотри!

Саша прищурилась, рассматривая картину.

– Красиво. А это кто?

– Это – он! – Вера улыбалась, она подбежала к портрету и нежно провела пальцами по губам нарисованного человека. – Это – он…

Саша улыбнулась:

– Ты с ним познакомилась?

– Нет! – Вера отскочила от картины, закружилась по комнате и упала на свою кровать, глядя в потолок сверкающими глазами, – Пока еще нет. Но я его очень скоро встречу. И сразу, сразу его узнаю!

Саша глубоко вздохнула, с грустью рассматривая свою сверкающую подругу:

– Верочка, ты придумала еще одну сказку.

Вера вскочила и подбежала к Саше, положив руки ей на плечи.

– Нет, Александра, ты не права! – зашептала она ей в лицо воодушевленно и радостно, – Я теперь точно узнаю его, точно узнаю, понимаешь? Я теперь где угодно его увижу. Я скоро встречу его, Александра! Вот увидишь.

Она снова подбежала к портрету рыжеволосого человека и осторожно провела ладонью по его лицу.

– Он такой… такой…

Глядя на свою подругу, Саша снова вздохнула.

В этот день Вера была особенно счастлива. Почему – она не знала сама, просто на душе ее было даже еще радостнее, чем обычно.

Она летела домой с работы и думала о нем. Она бежала домой и думала, как прекрасен ее удивительный мир: его глаза – зеленые, и ее – карие… Его волосы – рыжие, пушистые, и ее – темные, слегка завитые… Его…

Она летела сквозь дымку дождя – так, как умела, казалось, только она одна, и останавливалась, кружась на месте, и подставляла свои ладони под ласковые теплые струи, и улыбалась, запрокидывая голову к светлому дождливому небу, и одаряла своим необыкновенным взглядом прохожих, делясь своим счастьем, своим волшебством.

И вот, бросив взгляд на проходящих по улице людей снова, она почувствовала, как в сердце ее что-то кольнуло и дрогнуло, и тут же, сквозь дымку дождя, она увидела рыжеволосого молодого человека. Зеленые глаза его, сверкая средь серебристых спадающих струй, смотрели по сторонам, пока не заметили ее.

Он подошел к ней, и они замерли друг напротив друга, всматриваясь друг другу в лицо с радостным изумлением. Они стояли, словно были одни в мире. В своем мире. Они стояли, и струи дождя окаймляли их тела, ударяясь и рассыпаясь серебристыми брызгами по их плечам. Казалось, тела их излучали какое-то удивительное сияние, какого не было, наверное, ни у кого другого – сияние, словно освещающее вечерний сверкающий дождь.

– Здравствуй, – сказал он.

– Здравствуй, – сказала она.

– Ты – Вера.

– Да. А ты – Власий…

– Да… Ты знаешь, я ведь знал, что я тебя встречу. Я давно уже думал о тебе. Я мечтал о тебе. Я искал тебя.

А потом я тебя нарисовал…