Чтение онлайн

— Поддай-ка жару Пузо, — рыкнул Мясник в подвальный мрак.

Ухнули меха, яркая вспышка на миг озарила темную пыточную, и снова кромешная тьма. Глаза болезненно пытались разглядеть окружающую реальность, но мозг отказывался ее воспринимать. Лишь размытая алая точка, неясно брезжащая в темноте, медленно приближалась, очерчивая крутую дугу. Где-то совсем близко послышался смешок Мясника:

— Клейменое тело — воронья пища.

Близясь, точка становилась всё ярче, и, превратившись в похожую на раскалённого жука букву М, остановилась у самой щеки. Жар пылающего клейма, сжигая ресницы и мигом высохшие пряди, раскаленным жалом проткнул левый глаз. Тело, пытаясь сохранить остатки жизни, выгнулось скорее инстинктивно, убегая от боли, но крепкие руки обхватили голову сзади и клеймо, на секунду замерев, в следующее мгновение змеей вгрызлось в кожу. Ноздри заполнил рвотный запах жженого мяса, едкая копоть впилась в невидящий глаз. Голова загудела, лицо превратилось в невыносимую животную боль.

И тут он закричал. По-животному. Из последних сил. Долго, протяжно. Скорее от бессилия, чем от боли. Словно смертельно раненный зверь, надрывно выворачивая наизнанку разорванное горло. Окончательно теряя сознание, мертвой кожей все еще ощущал этот крик, заполнивший пространство, застывший в мертвой тишине…

Капля за каплей — удар за ударом.

Рука, непроизвольно дрогнув, потянулась вверх, пальцы коснулись изуродованной щеки. Изрезанная буграми, обугленная она на ощупь казалась чужой.

Капля за каплей — удар за ударом.

Размеренные всплески один за другим, с точно выверенными интервалами, молотом стучали в висках, что означало лишь одно — он до сих пор жив.

— Очнулся?

Голос с легким восточным акцентом, певучий, протяжный, совсем не походил ни на хрип Мясника, ни на мерзкий тенорок балахона. Так разговаривали в Красном Городе.

Крупная слеза скатилась по омертвелой щеке.

— Ничего-ничего. Пока жив, есть надежда.

Голос подрагивал, сбивался. Чувствовалось искреннее участие и боль. Голос снова напомнил ему о боли, горло сжалось, перебив дыхание. Теперь она стала его вторым Я. С трудом разлепив опухшие веки, он повернулся на голос.

— Вот и славно, — рядом сидел человек и влажной ветошью протирал его искалеченное лицо.

Надо забыться. Заглушить ставшую привычной боль. Он облегченно закрыл глаза.

Капля за каплей — удар за ударом…

Сокамерника звали Коло — имя ни геранийское, ни степное и совсем не подходящее жителю Красного Города. И все же, родился Коло в Дикой Стороне. Так, по крайней мере, утверждал. Этому стоило верить, поскольку байки о геройствах графа Иги на восточных границах он рассказывал захватывающе, умело пересыпая остроумными подробностями, словно все происходило на него глазах.

— …и тогда граф приказывает привести этого немытого в свои покои. Ну, тот знамо дело парламентер, и ни один волосок не смеет упасть с его головы. Хотя кочевники плевать хотели на военный этикет, но ваш-то дядька настоящий рыцарь. И вот он усаживает того немытого за стол и потчует разными деликатесами, да все диковинками и страсть, какими вкусностями. Тот с голодухи объелся от пуза. Сидит довольный, переваривает. А граф в ладоши хлопнул и откуда ни возьмись, вокруг парламентера танцовщицы закружили. И такие, что одна другой краше. Ну, тут немытый совсем расплылся и говорит, дескать, граф хочу служить тебе. Вон у тебя как знатно, и еда и бабы. Не вернусь, говорит, к своим, буду тебе верным. А тот отвечает — чем докажешь свою верность? Тут-то парламентер и выкладывает все планы немытых. Вот так-то. А граф ему в ответ — если своих продал за вино и девок, то и меня продашь, как пить дать. А поскольку ты уже не парламентер, а предатель, чему и свидетели имеются, то, пожалуй, казню я тебя. Мне твои за это даже спасибо скажут. Вот такой он был хитрец, твой дядька.

Каждый раз, завершая очередную байку, Коло хитро щурился в ожидании одобрения, на которое у еле живого Микки совсем недоставало сил. Но и не верить этим историям оснований не имелось, так убедительно и захватывающе те рассказывались. Лежа недвижимо на деревянных лагах Микка Гаори поражался безграничному оптимизму и жизнелюбию сокамерника.

— Пока жив, всегда есть надежда, — каждое утро повторял тот, улыбаясь солнечному лучу, озаряющему сквозь ржавую оконную решетку их узкую камеру.

Клеймо на щеке медленно зарубцовывалось и уже не кровоточило, но левый глаз не открывался совсем. По утрам Коло бережно протирал его мокрой ветошью, прикладывая разжеванную, обвалянную в паутине мякоть кукурузной лепешки, что давали на завтрак, и начинал новую историю:

— А вот еще вспомнился случай…

Со временем обожженный глаз стал плохо, но видеть.

Через неделю Микка немного приподнимался на локтях и мог самостоятельно перекатываться на бок. Так, чтобы Коло было удобней обтирать пролежни и убирать скопившиеся нечистоты.

— Ничего-ничего, — приговаривал тот, морщась, — вот когда я на скотобойне гнилые кишки прибирал, вот там стояла настоящая вонь. Дело случилось в прошлом годе, как раз тогда почила ростовщица, которой я заложил свою кобылку Искру…

С первого дня, когда полумертвого Микку бросили на холодный тюремный пол, Коло дождевой водой, собранной за окном, сутками смывал кровь и грязь с начинающих гнить ран. Пока парень лежал без сознания, он пальцами выправил раздробленные в изувеченной ноге кости, наложил самодельную шину — выломанные ножки единственного в камере табурета туго перемотал жгутами из собственной рубахи. Теперь каждое утро, снимая шину, он усердно смывал красно-желтый гной с глубоких нарывающих язв. Микка презрительно смотрел на свою мертвую ногу, превратившуюся в мешок из рваного гнилого мяса с грудой раздробленных костей, и всем сердцем ненавидел ее. Коло же уверял, что придет время, и парень еще станцует на собственной свадьбе. На это юноша зло хмыкал, отворачиваясь к стене.

— Ну, хотя бы на виселицу сам поднимешься, — щурился сокамерник, подбадривая. — Знай, Меченый, ступени тут крутые. На крюки вешают прямо на набережной. Это чтобы покойников даже с кораблей видать было. Расскажу один случай. Как-то пришла торговая галера из Отаки…

Под байки хорошо засыпалось.

Коло клеймёным не был, и на это у него имелась своя философия:

— Если Монтий еще и воров клеймить начнет, куда скатится этот мир? Каторга — не моё. Уж лучше тюрьма или петля, чем рабский труд и крюк. Вор — профессия ничуть не хуже наместничьей. Барыши разные, а резон один. Поэтому и понимает наместник, что себе подобных клеймить нельзя. Я же с кочевниками долго жил, а у них правило простое — то, что лежит без дела и хозяина не имеет, то взять не зазорно. Вроде и не воровство вовсе, ибо каждая вещь должна иметь хозяина. Для настоящего вора, что не его, то и есть ничейное. Так и Монтий ничейным никогда не брезговал. А я что, худший вор, чем он? Я — вор первостатейный.

Сломанное ребро, вправленное болтливым сокамерником, постепенно срасталось. Со временем и левый глаз стал полностью открываться и видел довольно сносно. Раны понемногу подсыхали и затягивались. Микка уже чувствовал левую ногу, но только до колена. Остальная ее часть, хотя нестерпимо чесалась и зудела, но оставалась недвижимой. По прошествии второго полнолуния Коло, ощупав изуродованную конечность, констатировал, что кость, по всей видимости, срослась и шину можно снять. Но и без шины нога лежала бревном, не подавая признаков жизни. Микка часами пытался оживить мертвую конечность, бешено и безрезультатно ударяя ею о лежанку, но не удавалось шевельнуть ни единым пальцем.

— Чертовы сенгаки тебе в пузо! — яростно кричал он, изрыгая ругательства.

— Оставь её в покое, — успокаивал парня Коло. — Всему своё время. Давай-ка лучше разотру. — И сокамерник начинал аккуратно разминать безжизненную плоть.

— Зачем это? — нервно бросал Микка, — все одно подыхать.

— Хочешь, чтобы мерзкая толпа смеялась над одноногим меченным доходягой, ковыляющим по ступеням эшафота? Смерть надо уметь принимать. Старуха с косой всегда за твоим плечом, и только она знает, когда настанет час. Посему каждую минуту будь готов её встретить. Только тогда начнут уважать, и называть настоящим мужчиной. О твоём дядьке слова лихого никто не смел сказать. Даже враги. И об отце твоем тоже. А чем ты хуже?