Чтение онлайн

— А как же Изольда?

— О, с Изольдой мы заключили соглашение много лет назад. Она не мешает мне проводить время так, как я привык, а я не отказываюсь ежедневно принимать пилюли, которые она приносит.

— Ежедневно? — переспросил я.

— Ну да. А что?

— Да нет. Ничего.

Ежедневно. Ну, логично — Изольда продлевает жизнь брата день за днём, поддерживает его в том состоянии, в каком увидела в госпитале. Уже восемьдесят лет, получается — если ранили Леопольда в конце войны.

А Изольда ведь — не обходчик. Пилюли ей не выдают…

— А вы никогда не спрашивали Изольду, где она берёт пилюли? — вырвалось у меня.

— Разумеется, спрашивал, — удивился Леопольд. — Она сказала, что получает их на службе, это часть её жалованья. Излишками делится со мной. А что? — Он поправил очки и посмотрел на меня. — Почему вы об этом спрашиваете?

Мне до зарезу хотелось сказать, почему. Но понимал, что если полезу сейчас в чужую семейную тайну, Изольда мне этого не простит.

— Да так. Просто уточнил. А можно, я вас сфотографирую?

Аристократически тонкие брови Леопольда поползли вверх.

— Могу узнать, для чего?

— Хочу проверить одну деталь.

— Пожалуйста.

Леопольд раздавил в пепельнице окурок, скрестил на груди руки и посмотрел на меня.

Я достал телефон, щёлкнул камерой. Жадно впился взглядом в снимок.

Не-а. Ни намёка на свет. Пустышка, как она есть. Можно сказать, эталонный экземпляр.

— Вижу, я вас разочаровал, — заметил Леопольд.

— Разочаровали. Врать не буду.

Он криво улыбнулся.

— Знали бы вы, как глубоко разочарован я сам. Но убедить Изольду в том, что пожил достаточно, и продлевать моё существование далее не имеет смысла, мне не удаётся. Быть может, удастся вам? Изольде вы нравитесь. Она с таким восторгом рассказывала о вашем появлении в отеле. А потом вдруг загрустила. В последние дни сама не своя… Что-то случилось? — Леопольд пытливо посмотрел на меня.

— Да нет, — двойственным образом ответил я. — Изольда просто чрезвычайно остро восприняла одну ерундовую ситуацию… В общем, она за меня формально типа отвечала, была наставницей. А я там чуть не погиб — исключительно по собственной инициативе. Ну, в общем, я-то уже и забыл, а она…

— О-о-о… — Леопольд покачал головой. — Она этого не забудет. Скверно, очень скверно.

Он вздохнул, как человек, осознающий, что вечером вместо дивана с пивом придётся на другом конце города чистить пятитонный аквариум.

— А отчего у неё такие комплексы? — спросил я и, кажется, у меня получилось не подпустить в голос раздражения.

— Так… сложилось.

— А подробнее?

— Ну… Сложно сказать. Комплекс причин, я полагаю. Почему-то каждый раз, как Изольда брала на себя ответственность за чью-либо судьбу, это заканчивалось плохо. Здесь и случай с мамой, которой она помогла бежать, и проклятие отца… Наверное, это было началом. Затем была омерзительная история с умершим литератором.

— Да, в двадцатом году, — вспомнил я.

— Она вам рассказывала? Ну да, тот пустышка. Изольда своими глазами увидела, что бывает, когда относишься к пустышке как к чему-то одушевлённому. Она ведь искренне верила, что сумеет помочь этому бумагомарателю. Полагаю, после той истории она и со мной так носится. Хватило впечатлений. Не хочет подобной участи для родного брата и пытается предотвратить.

— Ну, это как-то мелко…

— Был ещё один случай. Я так толком и не понял, когда Изольда успела поработать в учителях. Она говорила расплывчато, и я, в основном, восстанавливал это из оговорок. Может, она и вовсе не работала, а просто уговорила какого-то беспризорника пойти в школу, соблазнив возможностями, которые даёт образование.

— И что?

— Я так понял, что у мальчишки были серьёзные подельники. Которые восприняли идею в штыки. А когда заразившийся идеализмом моей сестры парень упёрся, ему воткнули нож в сердце.

— Хренасе… Ребёнку?

— В иные времена, Тимур, иные люди не делают различий между детьми и взрослыми, мужчинами и женщинами. Как говорили в одном фильме: «Ничего личного, просто бизнес». Мне, кстати, всегда было интересно: как именно это должно утешить жертву? Мол, слава богу, меня убивают, потому что я помешал моим друзьям зарабатывать деньги, а не потому, что переспал с женой своего босса? Признаться, сколь ни пытаюсь, не могу осознать преимущества. Я готов согласиться, что гибнуть с криком «За Родину, за Сталина!» — действительно несколько смещает акценты в восприятии ситуации. Но «просто бизнес»?.. Не понимаю.

— Вряд ли это говорится для жертвы, — задумчиво сказал я. — Скорее уж для себя.

— Полагаете? — заинтересовался Леопольд.

— Угу. Убивать с удовольствием — дураков мало. Убивают со злости или по необходимости. И надо как-то себя успокаивать. Мол, я это не из личной ненависти, а так требовали обстоятельства.

— Действительно. Тогда и впрямь всё складывается логично.

— И сколько лет вы об этом думали, не находя решения?

— Да я не то чтобы думал. Так, крутилась мысль в голове. Теперь будет крутиться какая-нибудь другая.

Тут меня уже зло взяло. Я встал, возвысился над Леопольдом.

— Послушайте, ну вам хотя бы стыдно должно быть. Изольда расшибается в лепёшку, чтобы обеспечить вам приличную посмертную жизнь, а вы сидите тут и думаете обо всякой херне. Причём, ладно бы ещё хоть думали! А то так — в голове крутите от безделья.

Леопольда моя вспышка не смутила. Он улыбнулся.

— Послушайте, вся эта ерунда — выбор Изольды. Мы говорили об этом тысячу раз. Мне лично не нужно ничего. Вы, в своём молодом идеализме, должно быть, полагаете, что все пустышки, узнав, что после смерти им не полагается ничего, впадают в панику? Мечутся, истерят, рыдают? Так позвольте вас удивить: это вовсе не так. По крайней мере, далеко не всегда так. Ничто устраивает многих, в частности — меня. Я проваливаюсь в ничто каждую ночь, когда засыпаю. Если однажды не проснусь — что с того? Я не буду чувствовать ничего. Нет субъекта восприятия — нет проблемы. Я не раз находился при смерти, стоял на краю гибели. И мне не страшно, поверьте. А вот Изольде — да.

Леопольд достал третью сигарету. Я понял, что у меня уже всё. От одного запаха хотелось удавиться. Ему-то хорошо, у него здоровье дореволюционное, а я был зачат и взрощен уже в насквозь загазованном мире. У меня силы слабые. Да и достал меня этот душный хрен — спасу нет.

— Изольда ждёт, когда я проснусь, — продолжал Леопольд, выпуская клубы дыма. — А я жду, пока проснётся она.

— В каком смысле «проснётся»? Изольда не пустышка!

— Этого я и не говорю. Но ей следует чуточку повзрослеть и понять, что она возится со мной не из-за меня, а из-за себя. Это её пугает небытие. Это она не может его осмыслить и боится. И потому хочет защитить от него меня. Знаете, Тимур, если вы сумеете донести до моей сестры, что ей необходимо начать жить для себя, вам будут благодарны два человека: и я, и она. Она, разумеется, не сразу. Когда меня не станет, она вас проклянёт. Но потом, лет через пять-сорок, признает, что вы поступили правильно.

— Да неужели же вам не интересно жить?

— Не настолько, чтобы ради этого с мучительными усилиями пересоздавать себя заново.

— Вы же, вон, книжки читаете…

— Это? — Леопольд перевернул лежащую на столе книгу; я прочитал название: «Мелкий бес» Фёдора Сологуба. — Развлечение, не более. Нужно же чем-то отвлекать мозги от необходимости постоянно осмысливать серую реальность. — Леопольд зевнул. — В книгах, по крайней мере, есть какая-то динамика. Да и весёлого гораздо больше. Вы так на меня смотрите, Тимур… Изольда иной раз смотрит так же. Этот взгляд означает, что сейчас она сорвётся и убежит в свой отель. На неделю, на месяц… Но потом она всё равно возвращается, и всё начинается с начала. Прошу вас: сделайте так, чтобы не вернулась. Чтобы ей не хотелось возвращаться. Вы, ваши коллеги — настоящие люди, у вас горят глаза. Вы верите, мечтаете, стремитесь. Зачем вам спотыкаться о такой мешок с тухлятиной, как я? Обойдите меня, прошу. Оставьте. И двигайтесь вперёд.