Чтение онлайн

– Ты тоже поступил? – спросил он. – Я тебя помню, ты к моему батюшке подходил.

Мальчишка протянул руку:

– И я тебя помню… Сева. Всеволод Миловский.

Минька назвал себя и не забыл прибавить прозвище – Воробей. Он слышал, что всем ребятам в корпусе дают прозвища, хочешь не хочешь, а терпи. И решил опередить – подкинуть готовое, чтобы не приклеили ему что-нибудь обидное, вроде Клопа, как в приюте.

– Воробей? – нахмурил лоб новый знакомый. – А у меня нет прозвища.

– Ну, братец, это пока нет. Дадут, вот увидишь.

Оттопыренные уши Севы порозовели. Был он очень белокож, загар не тронул лица и рук, точно Миловский всё время просидел в подвале без солнца.

– Хорошая у тебя фуражка, – одобрил он. – Ты откуда, из какого города?

Воробей обстоятельно рассказал, что сначала жил в Ефремовке, а потом приехал с батюшкой сюда, в город.

– Так ты здешний… А в Ефремовке у вас имение?

Минька смутился. Его домишко язык бы не повернулся назвать имением, а барская усадьба, каменная, с колоннами, принадлежала, конечно же, не Воробью.

Он перевёл разговор:

– А ты тоже здешний?

– Я из Ферганы, две тысячи вёрст отсюда. Отец сегодня уедет домой, я здесь один буду.

Минька сочувственно помолчал. Он очень хорошо понимал, что значит остаться совсем одному.

Шум и гам стихли: появился воспитатель и приказал стареньким кадетам отправляться на плац, а первому и приготовительному классам идти в цейхгауз, получать обмундирование. Среди новеньких поднялось волнение, наверняка все они, как и Минька, мечтали пощеголять в кадетской форме.

Длинным коридором Воробей со своими новыми товарищами попал в цейхгауз, где командовал заведующий обмундированием – пехотный капитан.

Прежде чем Минька успел получить форму, его усадил на табурет солдат-парикмахер и обрил машинкой под нуль. Домашнюю одежду складывали в мешки и надевали новую форму: гимнастические рубахи с погонами, летние белые панталоны для ношения в корпусе и чёрные форменные шаровары без канта – для выхода в город, сапоги, кожаный ремень и подтяжки.

– Форму берегите, на три года даётся, на вырост, – поучал капитан. – Потом мундиры получите и шинели, как положено…

Минька посмотрелся в зеркало и остался очень доволен: лысую голову прикрывала фуражка, рубаха, стянутая на талии ремнём с блестящей бляхой, сидела чудо как хорошо, погоны с цифрой «2» и буквой «О» – просто ах! Вот и стал Воробей двугривенным.

Кадетам первого класса велели построиться в зале. Вошёл невысокий лысый офицер с пышными чёрными усами и маленькой бородкой.

– Равняйсь! Смирно!

Минька стоял навытяжку и во все глаза смотрел на коренастую фигуру и мундир с орденами.

– Меня зовут Евгений Васильевич Франц, полковник. Чью фамилию назову, тот делает шаг вперёд. Ясно?

– Ясно! – раздалось со всех сторон.

– Вы теперь кадеты, надобно говорить: «Так точно!»

– Так точно!

Полковник кивнул, развернул список.

– Вознесенский!

Минька не ожидал, что его фамилия будет первой, на секунду замешкался, сделал шаг и гаркнул:

– Я!

Франц внимательно на него посмотрел, прямо-таки ощупал взглядом.

– Встаньте в строй. Давыдов!

– Я!

– Денисенко.

– Я!

Один за другим кадеты выкрикивали: «Я!» – соревнуясь в громкости. Все были как подбор: крепкие, почти одного роста, в одинаковой белой форме.

Франц долго, не повышая голоса, говорил о воинской дисциплине, о том, что они – будущие офицеры, гордость России, что уже с завтрашнего дня начнутся занятия по предметам и строевой подготовке.

Миньку обуяла радость. Он – будущий офицер, им будет гордиться страна, он не подведёт, он сумеет…

Где-то близко загрохотал барабан.

– Это сигнал на обед, – объяснил воспитатель.

– Ура! – завопил кто-то из кадет и рванул к дверям. Забыл, болван, что Франц только что втолковывал.

– Сумароков! – остановил полковник. – Вернитесь в строй. Во второй раз за подобное поведение будете стоять столбом у печки.

Коридоры заполнились гулом и топотом множества ног. Воробей увидел, как кадеты-старички ровным строем маршируют в столовую. Минькина рота шла вразнобой, как попало, и бывалые поглядывали на новичков снисходительно, с усмешкой.

От супа поднимался пахучий парок, в тарелках с пшённой кашей блестели лужицы масла и лежали большие котлеты; хлеба было без счёта, бери сколько душа потребует. Никто не присаживался на деревянные скамьи, и учёный Минька догадался, что кадеты ждут знака к молитве.

– Отче наш, иже еси на небесех… – заполнил столовую хор голосов.

После молитвы приступили к обеду, и суп показался Миньке особенно вкусным, не таким, как дома у Прасковьи. И столовая была красивая, светлая, с картинами на стенах. А в нише между двух бархатных занавесок висел портрет великого князя Константина Константиновича – отца и покровителя всех кадет.

После обеда под присмотром дядьки играли на плацу в городки. Расставляли особым образом деревянные чурки на нарисованном мелом квадрате и выбивали палкой фигуры. Минькины новые товарищи отлично разбирались в правилах, для Воробья же городки стали открытием: в Ефремовке он играл только в бабки. Ничего, умеет управляться с бабками, наловчится и в городки.

Кадеты играли кто как, часто мазали, и у Миньки появилось большое искушение торкнуть биту глазами, смести одним ударом самую сложную фигуру и прослыть метким и ловким. А что, плохо разве? Ничего зазорного в этом нет.

Он прицелился, но неожиданно мысленным взором увидел отца Василия, грозящего пальцем: «Опять, отроче Михаил?» У Воробья опустились руки.

– Не умеешь? – подскочил Сева. – Давай покажу.

– Не надо, сам.

Удар у Миньки получился так себе, никакой славы он не снискал, кто-то даже хихикнул за спиной.

«Потом торкну, в другой раз, – решил он, – ничего худого не будет, я же палку брошу, не человека».

После вечернего чая дядька, пожилой солдат, отвёл кадет в спальню для первого и приготовительного классов – длинную комнату с двумя радами железных кроватей с полосатыми покрывалами и затейливыми изголовьями, с торчащими вешалками для фуражек. Возле каждой кровати стоял стул, на него дядька велел аккуратно сложить форму.