Отдельный предмет не имеет значения, имеет значение его имя, которое входит в иную, нежели видимая математическим глазом реальность, поэт захвачен живой странностью называния, почти одержим ей. Поэтому при невероятной поэтической (метафорической, изобразительной) активности, возникает ощущение, что стихотворение никуда не движется, что для игры с нами в прятки этого движения не нужно – вот заданный пейзаж вне времени, в котором что-то важное скрывается-проявляется, и в этом действии скрывания как раз и расположено внутреннее движение стихотворения, куда может войти читатель, на долю которого выпал жребий «водить», идти искать.
Эту поэтику также можно сравнить с детской игрушкой – калейдоскопом, ставшим названием одного из стихотворений:
Время в зрелище мерцающих и симметричных стеклящек отсутствует, каждый раз они складываются в неповторимую картинку, каждый раз они, как слова в стихотворении, являют новое неподвижное изображение, которое можно рассматривать на невидимой плоскости «экрана». Не забудем также, что и тут присутствует окружность, таящаяся в форме волшебной трубки, как таится она в форме губ, как запечатана она в циклическую модель времени, отвергающую время линейное, прогрессивное.
Время в поэзии Шатовкина либо циклично, либо мнимо, а пространство часто вывернуто и расположено внутри тела, как дитя внутри матери.
Метафоры, иногда близкие к метареалистической поэтике («как прыгающий вверх кузнечик ты уменьшаешь свою тень») представлены интенсивно, и, если читатель хочет войти в мир поэзии Шатовкина, то вот один из возможных подходов. –
Можно представить себе каждое отдельное стихотворение книги как один большой многомерный иероглиф, состоящий из множества графических символов, которые при внимательном их узнавании и прочтении складываются в большую смысловую единицу – само стихотворение. Способ, при помощи которого эта единица будет складываться, произволен и зависит от самого читателя – вы можете пойти по самым разным траекториям, смысловым и ассоциативным тропкам, и вы придете к цели, ошибки быть не может, потому что это стихотворение как раз и выстраивается отчасти из того, что таится в вашей памяти и вашем подсознании.
Восприятие стихов напрямую связано с их графикой, с их начертанием, что также отсылает к «картинной» природе и к каллиграфии иероглифа, родственной живописи.
Время – враг этих стихов, как уже было сказано. Попробуйте почитать их вслух, и вы рискуете услышать вполне традиционное регулярное стихотворение, чаще всего зарифмованное.
Поэтому лучше читать их с листа, с экрана, «шевеля губами», и тогда может случиться, на мой взгляд, главное – вы попадете в «зазор». Вы сможете оказаться внутри «зияния» смыслов, ритма, значений, самого поэтического поля, вы сможете оказаться в пространстве, у которого нет последнего словесного определения, как и у вас самих, в том ускользающем объеме, из которого и творятся стихи, вещи мира и мы сами. Он-то и обозначен, прежде всего, как подоснова всего в пропадающей и возникающей поэтике «Честных папоротников». И поймав это зияние с помощью усложненного слова, вы, возможно, лучше почувствуете то, что лежит по ту сторону слова – Бытие мира и Бытие себя.
Андрей Тавров
Часть первая
[Я]
«Я плыл, я тёк, я дребезжал – покуда был…»
Я плыл, я тёк, я дребезжал – покуда былрасчетвертован, и выемкой осиныхжал – весь алфавит на мненаколот. Где буквы лязгом позвонков —одна к одной – бурлящим градом —сплетались сотней узелков,– –станочницей ишелкопрядом.
Неверленд
Колосс на глиняных ногах – возможно, ночь так видитсяребёнку, переживающему страх не меньший, чемродимое пятно – в районе локтевого сгиба —кирпич влетающий в окно – на берегвыпавшая рыба. Кровит её надорванный плавник, покавокруг срастаются краями – тень шторки и ночнойкошачий крик – не покидай убежище своё внадежде перепрятать страшный сони рассказать о нём на утро маме. Сойдёт за наводнениеиспуг – ты вспомнишь, первый раз катился с горки,стояла женщина бетонная без рук – изнанкаоблака и праздничная гжель – а надзаливом пятнышко моторки – неслось как шмель. Храняот глаз чужих благую весть, покуда зреют огонькиминдалин, оно – то разрасталось до небес —цветная скатерть с общего стола – тоисчезало, то врастало в камень, то становилось тоньше,чем игла. И не найдёшь в кармане, как ни шарь, аесли спросят: ничего не видел, неопалимыйшепотом кустарь – придонный узелок– –трескучих мидий.
Сургучный мальчик
I.
В оконной раме вспыхнет наугад – нательный крест изапертая птица – нет ожиданий – горбится печаль:войдёшь в неё, она начнёт двоиться и клеитьтвёрдый знак на календарь. Наш городвыгнут – соевый стручок, кулак разгульный – тромб вгруди тирана – клубничных трещин равномерныйсрез – здесь мальчик лепит тень аэроплана идальше с ней живёт наперевес. Хранит
II.
в слезах не воздух – мыльный шар – поддужный лязги певчий колокольчик, над язычком его стрекочетлуг и застревает мятликом в подмышках, а онзамрёт на месте, сделав круг, и встанет,словно циркуль – без одышки. Так смерть видней. Невытолкнуть за дверь – комок из горла остроносыхгорлиц – сургучное родимое пятно, в которомчестно, холодно и сыро – кафтан сними
III.
с себя берестяной, как парашют встревоженного ИЛа.Твой папа до тебя не долетел, он сон в обнимку спагодой сирени: нет закутков и страсти нет, идна – опустится бессмертник на колени,сойдя седьмой водой с веретена. И тихо липнет больк твоим рукам, когда ты небо складываешь втрое:рожок луны, Пегас, укромный дождь – и лист,как будто выкройка героя – испытываетпри сближеньедрожь.
Торшер
Когда часы не в состоянии услышать самих себя – ночь —торжество – не расстояний, но углов. Обрывистовступая наугад – стеклянным холодкомдерзнёт пружинка – витаялестницаотождествлённых дней, и пляшет в зеркале серебряныйрожок. Что может быть намеренно плотней: чемамальгама, чем бессонница, чем память,в эти минуты голос – кованаяцепьнад якорем – упавшим между связок. И губы начинаютцепенеть, а привкус тишины – как битум – вязок:рукой дотронешься и Прометей отвязан,ногой заденешь, разомкнётся– –сеть.
Фрагмент из сна
Я часто вижу замкнутый сон, размером с воскресноеутро: у него в перспективе линия берега, чьи-товысокие руки и косточки слив. Афишницыв летнем саду, укрытые ленинскойсутрой, и выпуклый – рыбьего глаза муар – объектив.В нём тесной струной – соломинкой цвета неба,на волоске от градирни имя твоё, и памятьуглами играет в досрочное нетто, аветер песком заметает кирпичный проём. Там береггалечной пастью глотает шальные сомнамбулыряженых волн, и ближе всего к опознаниюсчастья из всех частей речи – глагол.Прошедшие губы монетой втекают – рудою в словах,здесь краской подъездной на лестничных окнахзамашисто рисовать: то Junkers трофейный,то липнущий вывих, то ряску в воде,где леской пришито отзмеев воздушныхко мне же моё– –нигде.
Матрёшка
I.
Ты меня спрячешь от дождя в шарообразнойтесной сумке – твои нательные рисункигорят, как выемки вождя, настекловидном спящем теле под глинобитнойхохломой, и тянется из подземелий твояродня – нарушив строй. Чуть
II.
ввинчивая до упора, разделят куклу пополам,и домотканый сарафан геометрическимузором – эмаль, стянувшись взавитки, как стёкла луж под первым снегом, —покроет конькобежный трек, и из тебя —как из ковчега наружу выйдет
III.
человек. Уменьшенная часть лица глядит – товбок, то без пристрастки – и пламенеютнефтью краски возле пасхальногояйца из равномерных полушарий – опережаяоспин сыпь, а ты лишь девочка на шаре,берёзового сока вздыбь.
IV.
Разломится и твой ребёнок – птенец в яичнойскорлупе – и скулами начнёт скрипеть.Обернутый корой пелёнок,он будет ждать приход весны – чтобы надетьцветное платье: ты всем твердишь – онБожий сын от непорочного
V.
зачатья. В его груди живёт звезда – латунныйдомик октябрёнка, и удалая шестерёнкаиз воробьиного гнезда вытачиваетженский бюст – такой же, как ржаное тесто —ногой придавишь – слышен хруст, рукойприжмешь – поёт невеста. Танцуй,
VI.
фанерная щепа – как яблочко на гжельскомблюде: ты тоже скоро выйдешь в люди —остановив полураспад самойсебя на чёт и нечет, на верх и низ, на ночь идень – как прыгающий вверх кузнечик —ты уменьшаешь свою тень. И
VII.
вот последняя седмица из размагниченныхсестёр – сквозь горлышко глухих ретортона готова раздвоиться: на сизыйкоммунальный дым и противолежащийкатет, но остаётся рядовым средидвухъярусных кроватей.
«Мгновением играет рыба-омут из пузырьков…»
Мгновением играет рыба-омут из пузырьковикры и гуталина – неугомонно ловитв маме – кто мы? – малыш,слепивший гвоздьиз пластилина. Слепивший стыд, слепивший/+/ чисел, портрет отца, верблюжьеодеяло: рукою, одержимыйлетописец, поставивточку, всё начнёт сначала. Всё будет кратно внём его ангине, делящей выдох-вдохна чёт и нечет, и каждый слог,барашек гильотины,сползая вниз – молчание увечит. Кружась наместе бабочка-пылинка – о, как здесьмало надо для забвения – гдеслед от парафиновойгорбинки – оплывший ангел. Не безпромедления свеча возноситпотолку молебен, гдефитилёк надней сгоревшим ударением,как Тот – кто звёздызажигает в– –небе.