Чтение онлайн

— Долго буду дожидаться? — понукает мать.

— Айн момент! — пробует шутить Владик.

Ставит удилище к повети и, поддергивая трусики, идет к сенцам. Мать ведет его в избу, показывает записку — ту самую, что Владик нашел в дупле.

— Кто писал?

— Не знаю…

Мать сощурила глаза, ехидно усмехается:

— И насчет патронов не знаешь? Где берешь их?

— Какие патроны? — притворно удивился Владик.

Мать не слушала, как Владик божился и оправдывался, сочиняя на ходу небылицу про злосчастную записку.

— На виселицу захотел, идол! И мать свою туда тянешь!

Она выдернула из брючишек желтый ремешок.

Вжикнул он над Владиковой смуглой спиной. Ужалил остро, как оса.

— Вот тебе за патроны! Вот! — приговаривает мать. — А это за наган!..

Горит у Владика спина, будто припекают ее чем-то горячим. А ремень все вжикает… Владик растерялся. Откуда ей известно про наган? Неужто Верещака узнал его?..

— Ты украл наган? — наседает мать. — Говори!

Признаться? Нет уж… Пускай всю кожу измочалит на спине, не скажет Владик.

Он увертывается от ремня, а сам все думает, что сказать матери, чтоб поверила. Сказать: «Честное пионерское, не брал»? Нет, пионерское тут нельзя…

— Молчишь? — допекает мать.

Изловчилась, приласкала поперек спины ребром ремня. Взвизгнул Владик от пекучей боли, прыгнул по-кошачьи на кровать и вдруг выкрикнул такие слова, которых у него и на уме-то не было:

— Я украл! Я…

Мать от неожиданности уронила ремень на пол, опустила руки. Она смотрела на Владика широко открытыми глазами. В них не было теперь давешней злости. Спросила упавшим голосом:

— Зачем он тебе?

— Верещаку убивать! — крикнул в запальчивости Владик.

— Ты с ума сошел… — В глазах у нее — растерянность и испуг.

— Ктитор — предатель! — Рыжие вихры натопорщились на Владиковой голове, как у молодого задиристого петушка.

Спохватился Владик, что выболтал сгоряча тайну. Клялись они с Санькой пионерской клятвой…

Следит Владик за рукой матери, ждет новых ударов. Приготовился увертываться…

Но мать почему-то сразу остыла. Села на стул и скрестила руки на груди. Смотрит на Владика растерянными глазами. Молчит. По щекам бегут слезы. Губы вздрагивают.

— Сынок. Сынок… Мал ты еще на такое дело…

Владик слез с кровати, схватил брючишки и, не оглядываясь, выскочил в сенцы.

Было уже за полночь, когда Кастусь услыхал бешеную стрельбу на железнодорожной насыпи. Так безалаберно стреляют только оккупанты: у них вдоволь боеприпасов. Партизаны обычно тратят патроны экономно, на ветер не пускают.

Стреляли как раз в той стороне, где разведчики нынче ночью должны были переправлять взрывчатку. Кастуся охватила тревога: «Напоролись на засаду…»

Раздвигая плечами кусты, он шел туда, где били взахлеб вражеские пулеметы, безумолку стрекотали автоматы.

Внезапно выстрелы смолкли, и зазвенела тугая, пропахшая хвоей тишина.

Кастусь пробирался наугад. Останавливался. Прислушивался. Впереди под чьими-то ногами затрещал валежник, кто-то приглушенно застонал. А через минуту на прогалине появилась знакомая кряжистая фигура.

Андрюшин нес кого-то на своей богатырской спине, озираясь по сторонам. Кастусь метнулся к нему. Тот был без фуражки, френч распахнут. Одной рукой он придерживал на широкой спине обмякшее тело, в другой нес ручной пулемет.

— Что случилось, Семен? — спросил Кастусь, хотя уже догадался, что произошло.

— Засада… В будке обходчика… — Андрюшин тяжело дышал, поэтому говорил запинаясь. — Реут убит… А Волнухина вот несу… Ранен…

«Убит Реут… Сережка Реут… Весельчак и балагур. Отчаянный разведчик…» — эта весть острой болью полоснула Кастуся по сердцу.

— Где убитого оставил?

— Недалече. В ельнике… Взрывчатка тоже там…

Андрюшин положил разведчика на траву, ощупал впотьмах рану на боку. Потом снял с себя нательную рубаху и разорвал ее на три широких лоскута.

Вдвоем с Кастусем они перевязали раненого Волнухина и положили его под елью. Заторопились к переезду: там, в темной чаще ельника, недалеко от просеки, остались мешки со взрывчаткой и труп товарища. Надо унести их подальше отсюда, в Лисий овраг. Сейчас же. Пока укрывает ночь. На рассвете немцы начнут прочесывать лес около переезда, и тогда не выберешься…

Только на исходе ночи они добрались до Лисьего оврага. Тут, поодаль от горелой березы, возле старого молчаливого дуба, вырыли тесаками могилу и похоронили разведчика.

Кастусь сел на пенек возле могильного холмика. Задумался. Срывается задание… Что теперь делать? Вдвоем с Андрюшиным они не смогут заминировать мост. Андрюшин должен сидеть в укрытии на берегу с пулеметом и, если потребуется, отвлекать на себя охрану моста. А один Кастусь не успеет за ночь переправить два мешка взрывчатки по дну реки… Надо ведь не только протащить под водой опасный груз, но и уложить его под фермами моста, потом приладить нажимную мину, поставить капсюли-детонаторы. И — замаскировать… На все это нужно время. А его и так в обрез. Ехать в отряд за подмогой? На это уйдет около двух суток. Значит, заминировать мост можно будет только двадцать шестого. А Максим Максимыч приказал: во что бы то ни стало мост должен взлететь на воздух завтра утром. В этот день как раз пойдут немецкие поезда через Друть. Первый же эшелон приказано Кастусю опрокинуть в реку.

Кастуся окликнул Волнухин:

— Не теряйте времени из-за меня… Я один полежу. Вот только пить хочется. Горит все внутри…

Кастусь отстегнул флягу с водой. Раненый ухватился двумя руками за нее, припал жадными губами к горлышку.

И вдруг Кастусь оживился. Санька… Да, да! Срочно вызвать Саньку… Он вскочил с пня и кинулся к горелой березе. Под корнями лежали два подсумка с патронами, немецкая граната с длинной деревянной ручкой и записка. Мальчишки сообщали, что они придут сюда в субботу…

— Какой нынче день? — спросил Кастусь у Андрюшина. — Суббота, говоришь? Значит, нынче придут…

Он написал записку, сунул ее в тайничок, под корни обгорелого дерева, и приказал Андрюшину оставаться в Лисьем овраге с раненым.

— Придут мальчишки, пускай ждут меня. Схожу понаблюдаю за охраной моста.

Перед вечером, когда Кастусь вернулся с Друти, Санька и Владик уже были в Лисьем овраге. Они сидели около раненого разведчика и что-то наперебой рассказывали Андрюшину. Тот изредка кивал головой и свирепо дымил самосадом.