Чтение онлайн

— Никому не скажу. Ты же знаешь, я не шучу!

Молодой человек поспешил по своим делам, насвистывая веселую мелодию.

Мальчик быстро выполнил свою работу: выпустил скот в огороженный двор и рассыпал по земле корм. Затем взял ведро, наспех подоил корову и унес молоко. Лили так и спала.

Проникнуть в избу не составило труда: одна ставня болталась, и я залез в спальню. Там стояли комод для белья, умывальник, ночной горшок, соломенная кровать с грудой стеганых одеял. В кухне — стол и стулья; над очагом висела посуда. В углу виднелась деревянная скамья, а перед ней на голом полу лежал полосатый ковер. За кухней находилась кладовая, ступеньки вели в погреб, где хранилась картошка, морковь, репа, лук и бочонок мяса в пенистом рассоле.

Будь я один, возможно, просто обчистил бы кладовую. Но Лили сильно переутомилась. Я отпер дом изнутри, разбудил ее и объяснил, что мы можем остаться в избе до завтра. Главное — спрятаться, когда вечером мальчик придет доить корову.

Лили оживилась при мысли о том, что изба будет нашей, к тому же она как следует выспалась. Наскоро приготовив яичницу, она решила зажарить на ужин цыпленка — причем загодя, чтобы дым из трубы успел рассеяться до возвращения мальчика. Как ни в чем не бывало она почистила морковь и картошку, а затем взяла топор и сама зарубила цыпленка. Вначале, правда, слегка промахнулась, но не от страха, а из-за слабости. Тотчас положив раненую птицу на место, Лили прикончила ее. На миг мне показалось, что для ее нервов это было слишком: Лили будто в оцепенении уставилась на ручеек, вытекавший из шеи.

— На деле это всегда проще, чем кажется, да? Нужно просто взять и ударить.

Лили швырнула мне птицу, чтобы я ощипал ее: брызги крови прочертили в воздухе дугу.

Еще раньше она поставила на огонь кастрюли с водой для ужина. Когда варево тихо закипело, Лили заявила, что хочет принять ванну, и велела мне притащить из хлева деревянную лохань, которую она там присмотрела. Я отодвинул стол и стулья, внес лохань и ведрами наполнил ее наполовину. Постепенно доливая кипяток, Лили довела воду до нужной температуры, а затем прогнала меня. Во время мытья она напевала, и ее было слышно даже на улице, где я сидел под закрытыми ставнями.

Через час Лили показалась полностью преображенной: не только помыла тело и волосы, но и облачилась в свежую одежду из комода. Укоротила брюки и пробила новую дырочку в ремне. Заправленная в штаны рубашка хозяина собралась большими складками на талии. Волосы Лили зачесала и вновь украсила дорогой заколкой.

— Теперь ваша очередь. — Она расстегнула ворот моей рубахи. — Вы еще грязнее, чем я. Я не позволю вам сесть за стол, пока не помоетесь. Вода в лохани остыла, но в чайнике еще горячая, да и в кастрюле тоже. Приступайте. — Она выскочила из дома и заперла за собой дверь.

Я медленно разделся, думая о том, что всего час назад она раздевалась на этом же самом месте, и поразился ее сегодняшней беспечности. Сколько продлится ее хорошее настроение? И до каких пор готова она играть роль женушки?

Я подобрал свадебное платье, валявшееся в углу, вдохнул ее аромат и провел кружевами по губам. В тот день, когда я пытался ею овладеть, кружева казались жесткими. Время и дорога их разгладили, и, возможно, это же произошло с Лили. Таких женщин не толкают в грязь. Но семейным уютом их тоже не заманишь, хотя меня, как ни странно, он прельщал.

Передо мной стояла лохань с водой, где до этого мылась Лили. Я не добавил горячей, словно боясь разбавить то, что от нее здесь осталось. Лохань оказалась для меня маловата, но я кое-как уселся, втиснув тело внутрь и свесив ноги наружу. Зачерпнул воды и ополоснул покрытое шрамами лицо; затем облил покрытое шрамами тело. Эта вода касалась ее кожи, и теперь она касалась моей.

Я представил, как изящно и тонко маню ее, будто соблазнитель из лучших гостиных. Но, вообразив Лили в своих руках, я ощутил грубую похоть. Чего же я еще ожидал? Я ведь и есть грубое, неотесанное создание, мысли мои примитивны и неизысканны, желания — омерзительны. Я бесчувственный чурбан, и мне никогда не постичь женского сердца. Лили была права: что я знаю о человеческой натуре?

После этого отрезвления я быстро домылся и натянул на себя ту же испачканную одежду. В комоде не нашлось ничего, во что я мог бы переодеться.

В столь скверном расположении духа я распахнул дверь кухни и нечаянно опрокинул лохань. Лили ждала меня во дворе и прокричала оттуда:

— Осторожнее, мальчик может что-то заподозрить, если увидит лужу под дверью.

Я решил, что она знает о моем желании, но предпочитает не говорить об этом. Я решил, что она…

Лили подала ужин, пробежав от плиты к столу и при этом легко коснувшись моей руки. Потянувшись за солонкой, она задела мои костяшки. Я едва пригубил еду, но зато с радостью наблюдал, как она ест.

— Это лишь потому, что я сама приготовила.

— Тогда мы должны остаться здесь навсегда.

Смеркалось. Я помыл посуду, потушил огонь, навел порядок в хлеву и запер дом изнутри. Мы молча ждали на кухне. Лили ерзала на скамейке и поминутно подбегала к окну.

— Вы очень напряжены, — сказал я.

— Не хочется, чтобы меня выгоняли.

— Вы могли бы жить в таком месте? — спросил я.

— А вы?

— Если бы все было как сегодня, то да.

— Вам так понравилось?

Сегодня я одним глазком подсмотрел, какой могла бы быть моя жизнь, но не сумел найти нужных слов для Лили.

— Тише, — сказал я. — Мальчик.

Лили заглянула в щель между ставнями.

— На нем сапоги, — сказала она и посмотрела на свои ноги. На свадебные туфельки, которые износились до самых подметок, Лили надела башмаки фермера, но те не подходили ей по размеру. — Возможно, его сапоги придутся мне впору.

Она потянулась к щеколде, но потом отдернула руку.

— Мы должны уйти. Завтра он придет довольно рано. Впереди у нас только ночь.

— Да, ночь.

Она села на скамью, я разместился у ее ног, и мы оба слушали, как скот загоняли в хлев. Лицо Лили стало задумчивым, взгляд — отрешенным. Что-то ее расстроило: возможно, разговор о простой семейной жизни напомнил Лили о ее собственном шатком положении. Над Лили властвовал червь. Могла ли она надеяться хоть на какое-нибудь будущее?

Заходило солнце, и между ставнями пробился красный луч. Он разрезал темноту розовой полосой, которая легла на лицо Лили. Наверное, она увидела такую же на моем и, склонившись, погладила мне щеку.

— Вы весь розовый — словно цветок, как турецкая гвоздика.

Я схватил ее ладонь и поцеловал.

— Теперь я должна называть вас Виктором-гвоздикой, — прошептала она.

Дверь загремела, и я вскочил на ноги. Потом загремели ставни: мальчик удостоверился, что изба надежно заперта на ночь.

Лили тоже поднялась и повернулась к остывшему очагу. Легко опустив руки ей на плечи, я ощутил то, чего не видел глазами: вся ее мягкость неожиданно исчезла. Я уже давно заметил, как ее живот раздулся от голода, а теперь нащупал истончившуюся плоть. Но все равно — то ли закатные тени все сгладили, то ли мне самому она была нужна здоровой, хотя бы на одну эту ночь — Лили была прекрасна, как никогда.