Чтение онлайн

И только уже засыпая на верхней полке поезда, слушая стук колес и глядя на убегающие от него фонари, Пряжка понял: а ведь он ни на что не соглашался. Его и не спрашивали.

Дети

1

Клавка торопливо бежала, привычно прыгая через переплетающиеся под ногами рельсы. Настроение было хоть куда – сегодня Армен-палаточник пребывал в ностальгическом настроении. В связи с этим он задарил ей целый пакет хот-догов, не раскупленных пассажирами за последние дни. Хороший дядька - всегда что-нибудь подкидывает и никогда не пристает, как другие. Только вздыхает и вспоминает жену и четырех дочек, оставшихся на исторической родине. Скучает по ним, бедолага.

Теперь девчонка бежала к своим, одной рукой прижимая к животу пакет с едой, а другой пытаясь удержать за горлышки две выворачивающиеся из пальцев бутылки газировки. Обогнув пассажирскую платформу, она юркнула в узкий проход между двумя порожними товарняками. Еще немного пропетляла между разнокалиберными вагонами и, наконец, попала в тупик, где они с ребятами обжили один из старых пассажирских вагонов.

Странно, но никто не выскочил к ней навстречу, чтобы первым ухватить что-нибудь вкусненькое.

– Э-э-э-й, народ! – крикнула она – Жрать принесли! Никому не надо, что ли?

Из окна вагона высунулась всклокоченная белая голова Толика.

– Клав, где ты бродишь-то? – возмущенно пропищал братец – Дуй сюда быстрее, тут у нас такое!

С этими словами голова втянулась обратно и больше не показывалась. Задыхаясь от злости, Клавдия полезла на подножку, закинув вперед себя колу.

«Ну, гады! Паразиты! Ни крошки не получите у меня! Сама все сожру, даже если лопну!» - роились в голове оскорбленные мысли.

Даже не пытаясь поднять с пола опостылевшие бутылки, она протиснулась в вагон. Они с ребятами давно выломали стенки нескольких купе и устроили одну большую «залу» для посиделок. Остальные купе в конце вагона остались нетронутыми и назывались у них «кабинетами».

Ввалившись в помещение, Клавдия остолбенела. Самодельный стол, занимавший центр комнаты, просто ломился от разной вкуснятины. Колбаса нескольких видов, растерзанная копченая курица, какие-то разноцветные пакетики, шоколадки, соки, апельсины – это только то, что бросилось в глаза первым.

Девочка притулила свой жалкий сверток на дерматиновый диванчик, стоявший возле стола, и огляделась. Все были на месте: ее младший брат Толька, подружка-соседка Ниночка, верный рыцарь и по совместительству старший Нинкин брат Витек и, конечно же, Гена. Куда ж без него-то? Гена был среди них самым старшим. Ему уже стукнуло шестнадцать, но умственное развитие у парня остановилось на уровне трехлетнего ребенка. Зато силушкой природа не обделила убогого. Если уж здоровенный, курносый, веснушчатый Геннадий начинал махать пудовыми кулачищами, то сметал с лица земли все, что шевелится и уже не шевелится. Тетя Тамара, его мать, кассирша из привокзального универсама, давно махнула рукой на сына. Спецзаведений для таких, как он, поблизости не было. Дома умом обиженного бугая не удержишь, а Клавку он, на удивление, слушался. Бедная женщина лишь одевала, кормила и обстирывала сыночка, а за одно подкармливала и всю компанию за то, что присматривали за убогим. Клавдия иногда удивлялась странному промыслу судьбы. Вот почему так, нормальная же баба, Тамара – не пьющая, муж есть – а единственным сынком-то как обижена! А вот их мамка – ведь трое здоровых ребятишек – а что творит!

2

Их с Толиком родительница, со своей бессменной товаркой – матерью Нинки и Витька – каждый день надиралась до невменяемости. В их двухкомнатной квартирке всегда толклись какие-то пьяные мужики и шло безудержное, безобразное пьяное веселье. Клавка ненавидела водку и истерически боялась пьяных. До конца своих дней она не забудет, как три года назад несколько вусмерть налакавшихся материных дружков, повалили ее на грязный, заплеванный пол прямо в полутемной прихожей. Как они елозили по ее телу потными лапами, смердели ей в лицо перегаром и бессвязно матерились. Как у стенки в луже крови бился и бессильно, истошно визжал девятилетний Толик. Мальчишка сунулся было защитить сестру, но его отшвырнули, как котенка, разбив затылок о бетонный угол. Как ее родная мамаша, бешено вращая налитыми водкой глазами, надсадно орала: «Ну, че ты рыпаисся, дура? Че тебе не нравится-то? Жалко тебе, жалко? Думаешь, лучше меня, что ли? Цена тебе такая же, как нам всем, так что не ерепенься!» - и ее хохот переходил в какой-то хрип и бульканье.

Шедший с тренировки Димка, услышав вопли еще из подъезда, ногой вышиб хлипкую дверь и остолбенел на пороге. Но ненадолго. Его глаза Клавдия тоже не забудет никогда. Она увидела в его глазах смерть. Они как будто повернулись внутрь Димкиной души, чтобы не видеть того, что сейчас сделают его руки. Беззвучно, пригнувшись, по-животному хладнокровно, брат двинулся вперед.

Видимо, не только Клавдия его испугалась. Мать заблажила так, что зазвенели стекла. Мужики потеряли интерес к девчонке и кто ползком, кто на карачках шарахнулись в разные стороны. Освободившись от их туш, Клавка, как была, на спине, отталкиваясь руками и ногами, заелозила по полу навстречу брату, вцепилась обеими руками в его штанину и тоже завопила: «Ди-и-и-и-ма, не на-а-до! Димочка, посадят тебя, на кого нас бросить хочешь?» - и повисла, как пиявка. Один Толик ничего этого не видел - к тому моменту глаза у него закатились и изо рта пошла пена.

Димка, кандидат в мастера спорта по самбо, прошел еще пару шагов, волоча ногу вместе с вцепившейся в нее сестрой. Потом он остановился, зажмурился и со свистом выдохнул воздух. «Дима, Димочка, они мне ничего не сделали, не успели…» - лепетала Клава, и все прижималась к его коленке. Парень поднял глаза на мать, перевел взгляд на Толика, потом - снова на мать. Та от ужаса застыла, забыв закрыть рот. Димка наклонился, осторожно отцепил судорожные Клавкины пальцы от своей штанины, выпрямился и медленно двинулся к матери. Подойдя, он коротко, без замаха, отвесил ей оглушительную затрещину. Мать крутанулась волчком, споткнулась об притаившегося за ней на карачках собутыльника и рухнула на пол. «Сука…- в наступившей тишине почти прошептал Димка – Это же твои дети…Хуже зверей вы!»

Все они были от разных отцов и Димка – единственный, который знал своего. Его отцом был мамкин муж, капитан спецназа, демобилизованный по состоянию здоровья в конце Афганской кампании. Приехав жить в их тихий городок, он хотел пойти работать в милицию, да не взяли из-за контузии. Тогда он открыл школу самбо. Учил в ней всех, от детишек до больших дядечек из милиции, которым очень помогали на службе спецназовские особые приемы. Хороший мужик был Димкин папаша, Виктор Федорович.

Встретив красивую, молодую продавщицу, долго тянуть не стал – женился. Родился Димка. И все было прекрасно, любили Виктора в городе, уважали. Да только не было ему покоя по ночам. Приходили за ним его друзья и недруги с того света. Зарезанные, разорванные в клочья растяжками, застреленные, без вести пропавшие. Не мог Виктор Федорович спать, просыпался с криком, в холодном поту, засыпать боялся. Даже молодая, теплая жена под боком не заслоняла его от прошлого. Зато спасала водка. Дальше – больше. Пил один, молча глядя в стену на кухне. Жена, почувствовав беду, уговаривала, ругалась, плакала. Потом стала наливать и себе – от злости и «чтобы ему меньше досталось». В общем, история старая и всем известная. Когда Димке было четыре года, отец, к тому времени меньше двух бутылок не пивший, повесился ночью на кухне. «Друзья зовут, война продолжается» - написал. Мать с горя совсем спилась. Димку воспитывали отцовы приятели – менты. Следили, чтобы учился и занимался самбо, в память об отце.