Чтение онлайн

Алина – мать очаровательного десятилетнего негодяя Димы. Дима действительно невероятно обаятелен: хитрющие жгуче-черные глаза, длиннющие ресницы, кудрявые черные волосы. Смерть девчонкам, одним словом. Он развит не по годам: Алина приложила много сил, чтобы мальчик полюбил читать, у Димы отлично развита речь, он неплохо для своего возраста рисует. Но у Алины с недавних пор появилась серьезная проблема, которая ее мучает.

– Мы с Димкой все время, с самого его рождения, были друзьями. Ну мне правда с ним интересно, я могу отказаться от вечера с подругами, чтобы остаться с сыном. Мы любим валяться на диване и читать вслух, смотреть его и мои любимые фильмы. Если муж хочет присоединиться к нашей компании, мы не возражаем, конечно, но и вдвоем нам очень здорово.

Но в последнее время я стала замечать, что Дима относится ко мне как к подружке. То есть он, конечно, спрашивает у меня разрешения, например, не пойти в школу, если очень не хочется. Но если я говорю «нет», то пускает в ход весь арсенал приемчиков, чтобы меня уговорить: от грубой лести («Ты у меня, мамочка, самая красивая, самая любимая, ни у кого такой нет») до шантажа («Я все равно не пойду, только так бы я дома остался, а если ты не разрешишь, придется по улицам ходить. Я наверняка простужусь, заболею, тебе придется меня лечить. Билеты в театр пропадут, рисование пропущу»). И если эти дурацкие заходы не действуют, он начинает просто канючить на одной ноте или убеждать меня, что делать именно завтра в школе «ну совсем нечего», что там завтра не будет «ничего серьезного», что он «устал». И я сдаюсь. Чтобы хоть как-то сохранить лицо, говорю что-то вроде «Но только в последний раз» или «Тогда дам тебе дополнительные задачи по математике». Но этот хитрован прекрасно знает, что далеко не в последний раз и что никакие задачи он решать не будет – просидит у телика или проваляется с книжкой.

Причем отца Дима никогда так не уламывает, если тот сказал «нет» – это значит «нет», и сын прекрасно понимает, что папа не изменит своего решения.

Боюсь, чем дальше, тем все сложнее мне будет поддерживать авторитет.

Илья рос в очень обеспеченной семье. У его отца был строительный бизнес, так что Татьяна, Илюшина мать, могла «полностью посвятить себя воспитанию ребенка». И она посвящала себя этому нелегкому занятию с таким рвением, что мальчика иногда было жалко.

Во-первых, его забрали из школы, где он худо-бедно учился. Звезд с неба, правда, не хватал, но и двоечником тоже не был. Перевели мальчика на домашнее обучение, чтобы он не общался с детьми, не «учился у них плохому».

И у Илюши стал на глазах портиться характер. Учителей своих домашних он планомерно и по-садистски доводил – разговаривал с ними как с прислугой, уроки не делал, а чуть что – жаловался маме, которая была рада почувствовать свою власть и лишить очередного неугодного учителя работы.

Договариваться Татьяна с сыном не могла патологически. Из нее он тоже вил веревки, не хуже, чем из учителей. Например, с понедельника был уговор – Илюша убирает свою комнату (не важно, что ее убрала накануне домработница – мальчик же должен что-то делать сам, это очень прогрессивно, «по-западному»), за это получает гонорар. Илюша убирать комнату и не собирался, но на обещанные деньги очень рассчитывал, поэтому шел другим путем: устраивал либо жалостливую истерику, либо скандал – и деньги оказывались в его кармане. Татьяна, чтобы не признавать поражения и полного педагогического фиаско, говорила сама себе: «Но ведь мальчик в следующий раз уберет». Хотя было понятно, что не уберет – ни в следующий раз, ни через месяц, ни через год – никогда. Просто в отношениях с матерью ему даже не приходилось толком искать способы воздействия на нее – он действовал в лоб и прекрасно знал, что она сдастся, и очень быстро.

Точно так же было и с телевизором. Татьяна пробовала регламентировать время, которое Илюша проводил за просмотром всего подряд, но тщетно. Да и как можно было его убедить не смотреть «ящик», если в спальне родителей, в кухне и гостиной он был постоянным фоном.

В общем, госпожа Простакова и Митрофанушка, перенесенные в XXI век. Илюшин отец, Кирилл, был в отличие от жены человеком вполне разумным. Он прекрасно понимал, что забирать мальчика из школы нельзя, что жена его балует, позволяет собой манипулировать. Но он был очень занят, приходил домой абсолютно вымотанный, а иногда и вовсе не приходил. Их отношения с Татьяной с каждым днем становились все хуже. Она уже не была веселой, легкой в общении – постоянно злилась, кричала на прислугу, на сына, все время что-то требовала. Как часто бывает в таких случаях, Кирилл стал изменять жене. Секретарша Галочка в отличие от жены ничего не требовала, была нежна, покладиста, скромна в желаниях. Татьяна начала догадываться, что вовсе не в командировки Кирилл ездит так часто, и от этого злилась и скандалила еще больше. Илюша привык к перепадам ее настроения, замечательно научился чувствовать, когда пустить слезу, когда поиграть на чувстве вины, а когда просто поскандалить.

Кирилл понимал, что надо что-то делать, но… были у него заботы и посерьезнее.

А между тем учился Илья все хуже, учителя – кто посмелее, конечно, – жаловались на него: неусидчивый, учиться не любит, знаний нет. Татьяна отвечала вполне в духе госпожи Простаковой: мол, не за ваши жалобы вам деньги платят. Не хотите – скатертью дорога, других найдем.

Она то вывозила из дома компьютер и телевизоры (да, было и такое), то, не выдерживая истерик кровиночки, привозила обратно.

Очередную погрузку компьютера в машину застал Кирилл. Он с любопытством поинтересовался у супруги, что происходит. Она в свойственной ей агрессивной манере объяснила, что, пока он «шляется по бабам», его сын совсем от рук отбился, играет целыми днями, а если не играет, то «пялится в телик», причем смотрит все – от «Пусть говорят» и «Давай поженимся» до сериалов и «Битвы экстрасенсов».

И тут Кирилл понял, что Галчонок Галчонком, работа работой, а сына он так потеряет. И отправил мальчика учиться в Англию. В школу, практически описанную в «Дэвиде Копперфилде» Диккенса – только без телесных наказаний и издевательств. Все-таки не XIX век на дворе. Татьяна была поначалу против, но даже она поняла, что надо что-то делать. И строгая дисциплина, без поблажек, – то, что ее дитятку сейчас особенно необходимо.

В семье моей школьной подруги Олечки мама, сама Олечка и ее старшая сестра Вичка все время что-то скрывали от отца. Отец, Павел Петрович, был начальником цеха, секретарем парторганизации огромного завода. Сколько его помню, был он преисполнен собственной важности. Высокий, грузный, ходил не спеша, будто боялся расплескать что-то важное внутри себя, говорил неторопливо, веско – как привык на партсобрании. Мне казалось, что ему много лет – сейчас я понимаю, что, когда мы с Олечкой учились в старших классах, ему было всего ничего – лет сорок пять. Дело происходило, как вы понимаете, давно, в семидесятых годах, когда члену партии, а тем более секретарю парторганизации верить в Бога было никак нельзя – чтобы не лишиться всех званий, чинов и вообще, как тогда говорили, не «положить на стол партбилет». Кто жил в те времена, помнит, что это была серьезная угроза.

Олечкина и Вичкина мама Тамара Сергеевна работала на том же заводе, что и муж, трудилась в бухгалтерии. Женщина простая, в партию она не вступала, потому что «охота была на этих собраниях высиживать, когда дома дел по горло». Тамара Сергеевна, правда, была отличной хозяйкой, очень чистоплотной, готовила отлично, могла из мороженого минтая или «пришедшей пешком из Воркуты курицы» сделать такой обед – пальчики оближешь. При этом Тамара Сергеевна была очень верующей – истово и искренне. В спальне у нее висела икона, а поскольку спальню она делила с партийным супругом, то красный угол с иконой всегда был завешен тяжелой портьерой, чтобы лишний раз не будить в Павле Петровиче зверя: он и снять икону не смел, и держать ее в доме боялся (а ну как увидят).

Фраза «Только отцу не говорите» в доме звучала рефреном. Тамара Сергеевна считала себя женщиной умной, даже мудрой, спорить с мужем не хотела, понимала, что переспорить его невозможно, но и делать, как он хочет, часто тоже нельзя. А пока все шито-крыто, в доме тишь да гладь. Что еще надо?

Бывали в их семействе истории, на мой взгляд, дикие, абсурдные. Павел Петрович придерживался патриархальных взглядов на моду и считал, что девушкам ходить в брюках, а тем более в джинсах, неприлично, и это мягко сказано. Тогда, в семидесятые, джинсы были заветной мечтой любой девушки, и достать их было невероятно сложно. И вот однажды Вичка, тогда студентка, пришла домой в страшном возбуждении – ей удалось достать джинсы. Голубые! Фирменные! С заклепками! С лейблом! Сидят – потрясающе! Она в них казалась себе принцессой. Наверное, Золушка так не радовалась бальному платью и карете, как Олечкина сестра тем штанам из дерюги. В общем, современным барышням не понять, а мои ровесницы, думаю, вспомнят такую ситуацию, и не одну.

Стоили джинсы сто семьдесят рублей. Это огромные по тем временам деньги: две зарплаты молодого инженера или учителя. Тамара Сергеевна, видя Вичкин восторг, понимала: не купить джинсы значит… Ну я не знаю даже, с чем сравнить. Это все равно что отрезать крылья, лишить мечты, спустить с небес на землю.

Зарабатывали они с супругом хорошо, оба были передовиками социалистического производства, завод план выполнял, так что премии, прогрессивки и прочее выплачивалось исправно. Вздохнув, Тамара Сергеевна полезла в бельевой шкаф за заначкой и выдала задыхающейся от восторга дочери требуемую сумму с неизменным комментарием: «Только не говори отцу». А тут и говорить нечего – он же сам все увидит. Косметику Олечка и ее сестра стирали, поплевав на носовые платки, в парадном (на этот счет у их отца тоже имелись жесткие принципы: только естественная красота, никаких теней, помад и прочего), а штаны как снимешь в парадном? Люди все-таки ходят. Договорились, что джинсы Вика спрячет поглубже в шкаф, а надевать станет, только когда отец работает во вторую смену. Утром, когда она пойдет в институт, он еще будет спать, а вечером, когда она вернется, его не будет дома.

Чувствуя себя великим стратегом и непревзойденным дипломатом, Тамара Сергеевна успокоилась: все довольны, в семье мир, можно накрутить бигуди – и спать.

План работал несколько месяцев, но тайное всегда становится явным: как-то Павел Петрович, проснувшись утром, почувствовал, что простудился, и на работу не пошел. Предупредить Вичку о форменной засаде, которая ждала ее вечером, не представлялось возможным: мобильных телефонов и даже пейджеров еще не было.

Прошмыгнуть в комнату незаметно ей не удалось: стосковавшийся по домашним Павел Петрович вышел встречать дочь в прихожую и увидел… О боже, что он увидел: голубые тени, умело подведенные черным химическим карандашом глаза, перламутровую помаду на губах, а главное – джинсы! В обтяжку! Как у шлюхи какой! И это его дочь! Студентка! Комсомолка! Думаю, соседи в тот вечер узнали много нового про внешнюю и внутреннюю политику СССР, потому что про разлагающуюся молодежь, льющую воду на мельницу идеологического противника, Павел Петрович кричал громко, как на митинге. Вичка и не думала возражать – слушала молча. Тамара Сергеевна с Олечкой отползли в спальню и там затаились – ждали, когда придет их очередь.

И она пришла, конечно.

– Мать! – громовым голосом взвыл Павел Петрович. – Ты знала?!

Супруга молчала. А что здесь скажешь?

– Знала! – Павел Петрович со всей очевидностью понял, что Тамара Сергеевна его – как бы помягче сказать – предала. А иначе откуда паршивка дочь взяла деньги? Копить она не умеет, да и что там скопишь с этой ее стипендии! – Сговорились!

Тамара Сергеевна поняла, что дело принимает нешуточный оборот, и взмолилась:

– Паша! У тебя температура! Тебе нельзя волноваться! Ну купила она эти джинсы и купила! Все сейчас в таких ходят! У Вички вон фигура отличная, когда ж пофорсить, как не в молодости!

Это она, конечно, сказала напрасно – все равно что масла в огонь плеснула.

– Все?! – Павел Петрович покраснел, на могучей шее вздулись жилы. Олечка потом, когда в лицах пересказывала мне этот «папашин спектакль», призналась, что это было страшно: казалось, у него сейчас разорвется какой-нибудь сосуд, и поминай как звали. – Все?! Моя дочь – не все! Я коммунист, передовик! Не позволю!

И тут Тамаре Сергеевне отказал и природный ум, и житейская мудрость, и хитрость.

– Да ладно тебе, Паш, – пытаясь сбить пафос, примирительно-простодушно сказала она. – Чего ты как на собрании. Мы ж все свои здесь.

Павел Петрович покраснел еще больше и метнулся в кухню, откуда с неожиданной для его грузной комплекции прытью вылетел с ножницами, которыми Тамара Сергеевна разделывала курицу.

– А ну снимай, – взревел он.

– Папа! – Вика, понимая, что ее ждет, пыталась воззвать к отцовским чувствам. – Я тебя прошу! Ну пожалуйста! Не делай этого! Я их с таким трудом достала! Ну почему, почему всем можно, а мне нельзя! Ты меня совсем не любишь!

Павел Петрович, задыхаясь от ярости, шумно дышал, было очевидно, что менять свое страшное решение он не намерен. И Вичка стянула джинсы, которые отец немедленно превратил в несколько бесформенных кусков, а потом для верности потоптал их.

Тамара Сергеевна, видя, что терять нечего, уперла руки в боки и заголосила:

– Ну поздравляю! Нет, я тебя поздравляю, Паша! Сто семьдесят рублей ты сейчас вот этими ножницами изрезал! Сто семьдесят! Две наши с тобой премии! Шкаф могли в спальню купить! Два костюма тебе! Пальто я могла себе справить! С норкой, между прочим! – Тут ей стало себя жалко, и она заревела. – Не понравилось, видите ли, тебе! Не понравилось, что девка оделась модно! Что она не хуже других! Что на нее парни заглядываться стали! Не понравилось! А что ей, до старости в пионерской форме ходить? Или, может, в платье каком сиротском?

Вичка, которая все это время держалась, тоже зарыдала.

Но Павла Петровича было не так-то просто разжалобить. Услышав про сто семьдесят рублей, он пришел в ярость, подскочило давление, немедленно прихватило сердце.

Все-таки людям с такой комплекцией стрессы противопоказаны, что и говорить.

Врачи «Скорой», которую вызвала Тамара Сергеевна, увидели картину, которую, наверное, еще долго потом вспоминали: посреди прихожей сидел на полу, привалившись к стене, задыхаясь, держась за сердце, грузный Павел Петрович, и лицо у него было цвета вымпела за трудовые заслуги, который украшал ковер на стене в спальне, где, зажавшись в углу, сидела Олечка. Рядом с мужем хлопотала с валокордином Тамара Сергеевна, а Вичка, в модном свитере, связанном матерью по схеме из «Работницы», и с абсолютно голыми длинными, стройными ногами, сверкая безупречной белизны трусами, пыталась отца поднять и приговаривала:

– Ну вот надо было тебе все это устраивать, а, пап?

Павел Петрович не отвечал на этот в общем-то риторический вопрос – не до того ему было.

Борьба с американскими джинсами стоила ему нескольких недель в палате интенсивной терапии. Еле выходили. Кстати, пока мужа не было дома, Тамара Сергеевна расшторила угол с иконами и постоянно молилась за своего мужа – идейного коммуниста. И потом была уверена, что не врачи с их таблетками и капельницами, а она, молитвами, «подняла Пашу на ноги».

Сейчас Олечкины и Вичкины родители глубокие старики. И теперь уже дочери договариваются «не рассказывать родителям». Но здесь ложь во имя спасения – Тамаре Сергеевне и Павлу Петровичу категорически противопоказано волноваться, так что от них скрывают цены на продукты, выходки внуков, болезни дочерей и зятьев.

Но, усвоив урок родителей, Олечка говорит, что никогда не станет скрывать что-то от мужа. И если он запрещает детям куда-то идти, что-то покупать и так далее – она его всегда поддерживает. Даже если считает, что он не прав.

«Я лучше ему потом наедине все выскажу», – говорит Олечка, и она права.

– Моя мама всегда хотела, чтобы у нас все было «не хуже, чем у людей», – рассказывает Настя. – Еще в советские времена она готова была отстаивать дикие очереди за коврами и хрусталем. Вечно рано утром ездила куда-то отмечаться, отпрашивалась с работы, чтобы успеть на перекличку в очередь, и поедом ела отца за то, что тот не принимает в этом участия. Отец, человек мягкий, ей не перечил. Снисходительно посмеивался, когда она притаскивала очередной ковер или «Мадонну» (этот немецкий сервиз в советские годы считался символом достатка, если кто не в курсе). Причем из «Мадонны» никто никогда не ел, ковер никогда не расстилался. Матери было важно знать, что у нее это есть.

Точно так же символом благополучия для нее были успехи – мои и отца. Сама она преподавала музыку, работу свою рассматривала как синекуру – появлялась там не чаще, чем пару раз в неделю, пила чай или кофе с коллегами, сетовала на бестолковых учеников, растущие цены, невозможность достать одежду или косметику. Так и вижу картину: маман в высокой меховой шапке а-ля Барбара Брыльска в «Иронии судьбы» (у советских женщин была странная манера не снимать в помещении шапки. Потом, когда я выросла, то догадалась: средств для укладки не было, поэтому тетки стеснялись показать примятые волосы), в модном джинсовом платье, под ним – синтетическая водолазка (все – доказательства высокого достатка и умения жить), в сапогах на «манке» (писк, самый писк моды) пьет кофе и жалуется, жалуется, жалуется. В том числе на меня и на отца.

На отца – потому что он не хочет защищать кандидатскую, а без защиты ему никогда не стать начальником лаборатории. «Так и проходит всю жизнь инженеришкой, – сетовала она. – Ни денег, ни уважения. Все мои подруги и при машинах, и при дачах, и в загранку уже не по разу смотались. А мой все сидит, над патентами своими трясется».

У отца действительно было очень много патентов на изобретения – он был не «инженеришкой», а талантливым инженером и очень любил свою работу, действительно в ней разбирался. Кандидатскую он защищать и правда не хотел, считал это пустой тратой времени. Деньги его интересовали мало. Путешествовать за границу в те времена было невозможно, а чтобы съездить на Байкал, на Алтай и в Прибалтику, у нас деньги были всегда. Мать с нами никогда не ездила – предпочитала санатории. Только на Рижское взморье мы поехали втроем. И то – мы с папой снимали комнатушку в уютном деревянном доме, где в палисадничке рос розовый куст – до сих пор стоит у меня перед глазами, – а мать с нами жить не захотела: «не те условия». Выбила себе путевку в Дом творчества писателей в Дубулты. Звала и меня, но я отказалась – с отцом мне всегда было интереснее, чем с ней, а тем более с кумушками, которые всегда ее окружали. Отец интересно рассказывал, мне казалось, он знал всё обо всем. Но интереснее всего он пересказывал прочитанные книги. Мы шли с ним пешком по кромке Рижского залива, и он пересказывал мне любимых Стругацких. Я могла так идти часами. Мы часами и гуляли – от Дубулты до Пумпури и дальше – до самого Кемери, а потом обратно. А иногда – просто молчали. Он думал о своем, я – о своем, но мне было так здорово идти рядом, и его теплая большая рука с мозолями у основания пальцев была такой надежной, такой крепкой, мужской. Никогда больше, ни с одним мужчиной, мне не было так спокойно и уютно.

А как божественно он готовил! В его репертуаре было совсем немного блюд, но каких! Утром на небольшом юрмальском рынке он покупал парное мясо. А потом начиналось священнодействие. Нож натачивался до остроты бритвы. Мясо в его красивых руках с длинными пальцами так и мелькало. Он смазывал каждую отбивную маслом и оставлял мясо «отдыхать» в миске. Пока мясо «отдыхало», он виртуозно, ровными, одна к одной круглыми дольками резал огромные красные помидоры «бычье сердце», фиолетовый лук. Перемешивал это, сдабривал маслом, щедро солил и перчил. Потом жарил мясо на почти сухой, практически без масла, сковороде. Ничего вкуснее я не ела в жизни! А кофе! Такой кофе, как папа, я не сварю никогда, да и никто не сварит. Он словно чувствовал момент, когда пенка начинала подниматься шапкой. Кофе получался в меру крепкий, с пышной шапкой пены.

Он любил принести с рынка цветы – мне и маме. Он вообще любил делать подарки без повода. Мать бы, наверное, предпочла розы и брюлики простым рыночным букетикам и серебряным кольцам, которые папа заказывал для нее у знакомого ювелира. Но я всегда была в восторге от того, что он мне дарил.

Как мать могла не ценить такого мужчину – для меня загадка. Через несколько лет после папиной смерти она выскочила замуж за отставного полковника Юрия Ивановича. Я к нему отношусь совсем неплохо, он добрый, не вредный, маман боготворит. Но куда ему до отца!

Меня мать тоже все время сравнивала с другими. В детстве это было вроде как безобидно. Ну кто не слышал от родителей: «Никто не плачет, одна ты». Или: «Смотри, какие все девочки аккуратные, одна ты как свинка». Ну и так далее. Правда, и тогда меня это доводило до слез. Иногда было обидно, иногда я злилась и могла нагрубить. В ответ на очередное: «Смотри, какие у Леночки (Катеньки, Дашеньки) аккуратные рисунки» могла выкрикнуть: «Ну и иди к своей Леночке!» Я плакала, мать обижалась, жаловалась на меня отцу. Однажды у нас с ним был на эту тему разговор. Очень хорошо его помню. Мне было лет семь, я была в первом классе.

Был праздник букваря, всем раздали листочки со словами – тогда это называлось странным словом «монтаж». Мне досталось четверостишие, которое я честно выучила и, как мне казалось, неплохо рассказала. А вот у моей подружки Светки слов было гораздо больше. Маман на празднике сидела в первом ряду, и вид у нее был крайне недовольный.

Вечером дома она устроила мне целую сцену. «Надо быть активнее, – кричала она. – Вон Светка, ни кожи ни рожи, а сколько раз на сцену выходила! А ты? Два слова – и все? Надо было просить у учительницы, требовать! Так и проживешь всю жизнь, так и будешь, как твой папаша, в тени». Я искренне не понимала, в чем моя вина. Да и как такое понять семилетнему ребенку? Что родительские амбиции Светкиной мамы вполне удовлетворены, а моя осталась на бобах? Что она сравнивает меня с моей подругой, и сравнение это явно не в мою пользу? Что она мне, маленькой девочке, по сути жалуется на моего отца? В общем, я была растеряна, напугана и в конце концов заревела. Тут пришел с работы отец. Я уткнулась в его старый финский коричневый плащ, который он носил до первых заморозков, ни за что не желая с ним расстаться и «купить что-то поприличней». Мне кажется, запах этого плаща – свежесть осеннего вечера и запах «Явы» – я помню до сих пор. Отец долго не мог понять, в чем дело (ну абсурдная же ситуация, правда?), потом отправил меня в мою комнату: «Иди, Настена, я сейчас руки помою и приду к тебе». Он действительно пришел очень быстро, сел со мной в кресло (было у меня такое – широкое и уютное, мы с отцом в нем умещались вдвоем), обнял и очень серьезно, как-то по-взрослому сказал:

– Ты на маму не обижайся. И не плачь. Мы же с тобой знаем, что ты – самая умная и самая красивая.

Это у нас с детства была такая игра: когда он будил меня по утрам, то спрашивал: «Кто самая красивая девочка?» «А кто самая умная девочка?» «А кто самая сообразительная девочка?» И я с готовностью отвечала «Я» на все эти «ритуальные вопросы». Но в тот вечер я не успокаивалась.

– А что она меня со Светкой сравнивает? Как будто она ей дочь, а не я! – И слезы полились с новой силой, так мне стало жалко себя, бедную сиротку, которую родная мать не любит и всячески притесняет.

– Не обижайся на маму, – повторил отец. – Она не со зла. И она тебя любит. Просто у нее…. Ну как бы тебе объяснить…. Ты понимаешь, ей хочется, чтобы у нас все было лучше всех. А мы с тобой, – тут он усмехнулся, – ну совсем не оправдываем ее ожиданий.

Я, если честно, тогда ничего толком не поняла, но почувствовала – отец меня любит, я для него самый хороший ребенок, другого ему и не надо. Он не хочет получить «улучшенную версию». А вот мать – та, может, и любит, и добра хочет, но она мной совсем недовольна.

Не знаю, разговаривал ли с ней отец. Может, и да, потому что она надолго от меня отстала. А потом все началось с новой силой.

В подростковом возрасте я стала вдруг полнеть. Причем как-то очень заметно. Буквально росла вширь, как на дрожжах. Мать испугалась, потащила меня к эндокринологу. Тот объяснил, что так бывает в переходном возрасте, на фоне гормонального дисбаланса. Скорее всего, годам к шестнадцати все пройдет. Надо только не переедать, заниматься спортом, а главное – набраться терпения. А вот терпение никогда не было сильной стороной моей матушки. Теперь обед, завтрак и ужин для меня превращались в пытку. Она отслеживала каждый кусок хлеба, каждую котлету, которую я намеревалась съесть. Особенно это было ужасно в гостях, где она вела себя, как бдительная жена запойного алкоголика: увидев, что я тянусь за куском пирога или ложкой салата, громко, так, что все слышали, шипела:

«Тебе хватит!»

И все смотрели на меня с каким-то брезгливым сожалением: вот, мол, бедная толстушка! Уже и в дверь не влезает, а все ест и ест, остановиться не может!

Почти каждое утро, когда я надевала форму и собиралась идти в школу, она вздыхала и говорила: «Настя, следи за собой! Ты посмотри, какие все девочки в классе – стройные, худые как тростиночки! Позавидуешь! А ты? У тебя же взрослый размер! Скоро и форму не купишь, шить придется! И замуж тебя никто не возьмет!»

Так что в лифт по утрам я входила в слезах, преисполненная чувством собственной неполноценности и придавленная грузом ненависти к себе – презренной отвратительной толстухе.

Я страшно страдала. Перестала гулять с подругами – мне казалось, что я, самая большая и крупная среди них, похожа на их маму или тетушку. На их фоне я совсем не имела успеха у мальчиков. Да что там на их фоне – я вовсе не имела успеха. Конечно, меня не донимали дразнилками, как в начальной школе, но я для них была чем-то вроде предмета мебели.

Так вышло, что единственной моей подружкой стал отец. В этот невеселый период моей жизни мы необычайно сблизились. Я ждала, когда он придет с работы, чтобы все-все ему рассказать – и что произошло в школе, и что я видела, и что прочитала.

Папа рассказывал мне истории из своей жизни, мы очень много смеялись. Мать в этих посиделках не участвовала – от нашего шума у нее болела голова, да и вообще – «дел было невпроворот, некогда ерундой заниматься».

Однажды отец задержался дома и стал свидетелем «утренней политинформации». Он буквально изменился, лицо у него побелело. Он бросил мне: «Иди, я догоню» – и резко развернулся к матери. Я считала, что подслушивать ниже моего достоинства, но первые слова я слышала: «Не сметь! Не сметь унижать мою дочь!» Я первый раз слышала, как отец повысил на мать голос.

И это подействовало – она перестала меня донимать своими разговорами о том, какая я неполноценная и какое страшное будущее меня ждет.

Я думаю, если бы не отец, я бы выросла закомплексованной теткой. А так – я всегда знала, что есть мужчина, который меня любит – просто за то, что я есть.

Не то, чтобы я совсем не благодарна матери. Благодарна, конечно! Она научила меня со вкусом одеваться и стильно краситься. Готовить тоже она меня научила, за что ей были благодарны все мои мужья, а их ни много ни мало четверо – последовательно, конечно. Нынешний, четвертый, правда, ворчит, что, если бы я хуже готовила, он был бы стройнее .

Кстати, все мои мужья считали и считают меня красавицей, хотя я далека от общепризнанных стандартов. Но отец когда-то убедил меня, что это так, а женщина, которая уверена, что красавица, и ведет себя соответственно. И убеждает в этом всех окружающих.