Чтение онлайн

— Моя жена здесь сегодня уже побывала, — в конце концов сказал Арбогаст.

— Ну и что же?

— Не знаю, что мне ей теперь говорить. Раньше-то она мне верила, хотя и в этом хорошего было мало.

— А сейчас?

— А сейчас она и сама не знает, во что ей верить. И я не ставлю ей это в вину. Ведь со мной — то же самое.

— Что вы имеете в виду? Арбогаст вновь пожал плечами.

— Вы поговорили еще раз с профессором Маулом? Как вам кажется, имеет ли смысл попросить его о повторной экспертизе?

Майер и впрямь позвонил вчера после вынесения приговора в гостиницу профессору и попросил о личной встрече. В этом, ответил профессор Маул, на его взгляд, нет никакой надобности. Голос его звучал в телефонной трубке столь же жестко и непримиримо, как в зале суда. Уже при знакомстве в первый день процесса адвокат обратил внимание на холодные глаза и маленький узкогубый рот эксперта. Но только когда профессор Маул выступил в сгущающихся сумерках со своим заключением о Марии Гурт, адвокат понял, что за страсть заставляет кривиться эти узкие губы. Как рыба, разведывающая стеклянные стенки аквариума, патологоанатом стучался в фотографии с места преступления, словно ища выход в другой и лучший мир, — выход, так и остающийся для него недоступным. В чем он разбирался, так это в том, как люди умирают. И тем гротескней казалась адвокату глумливая живость трепещущих пальцев профессора, когда тот объяснял, как именно лишилась жизни Мария Гурт.

— Строго между нами, — сказал ему профессор Маул в конце их телефонного разговора, — вы ведь не сомневаетесь в том, что ваш пациент виновен?

Он именно так и выразился: “ваш пациент”.

— Я не думаю, что мы хоть в каком-нибудь смысле можем рассчитывать на содействие профессора Маула.

Больше Винфрид Майер не сказал ничего. Хотя Арбогаст, пожирая его глазами, ждал от адвоката какого-нибудь предложения, плана, идеи, какой бы то ни было юридической стратегии — чего угодно, что оправдало бы появление адвоката в комнате для свиданий. Однако все та же, никак не отпускающая его, усталость велела Майеру ограничиться внимательным взглядом на Арбогаста. Самым пристальным лицезрением осужденного. В попытке обнаружить хоть что-нибудь, препятствующее уверенности в том, что он и впрямь является убийцей Марии Гурт.

Арбогаст, однако, ничем себя не выдавал. У него был мощный подбородок, практически закрывавший шею, и нижняя губа несколько выдавалась вперед и вверх, будто он постоянно на что-то дулся. В лице не было ничего юношеского, он выглядел мужчиной и даже мужланом, как и описывал его прокурор. Светлые, чуть волнистые волосы были расчесаны на левый пробор. Высокие залысины. Щеки костистые, чем лишь подчеркивались резкие складки, идущие от носа ко рту. Когда Арбогасту случалось засмеяться, он широко раскрывал рот и становились видны его крупные белые зубы. Ресницы у него были тоже белые. Походка, скорее пружинистая, была, пожалуй, единственной приметой молодости во всем его внешнем облике. И, разумеется, у него были большие руки. Майеру, сидевшему в ходе всего процесса рядом с подзащитным, казалось, будто эти руки друг дружку отчего-то удерживают.

По этим рукам можно было понять — и в суде это, ясное дело, пошло Арбогасту только во вред, — что он человек большой физической силы, поработавший в свое время в подмастерьях у мясника, хотя он и закончил среднюю школу и должен был, по требованию отца, продолжить учебу в высшей. Но после смерти отца Ганс Арбогаст стал дальнобойщиком, купил затем на свою часть наследства каменоломню и тут же перепродал ее. У него был маленький сын, и адвокат помнил, с какой любовью возился с ним отец на воскресных свиданьях. Незадолго до трагического инцидента Арбогаст стал агентом по распространению американских бильярдных столов, продолжая вместе с тем помогать матери в ведении дел в трактире. Как все мясники, он был чрезвычайно чистоплотен и подрезал ногти коротко. И категорически предпочитал белые сорочки, о чем Майер знал еще по пребыванию подзащитного в следственном изоляторе, так как ему доводилось их своему подзащитному туда доставлять.

Надзиратель у двери заерзал на стуле, осведомился о чем-то, чего Майер не расслышал, и повторил вопрос.

— Вы уже закончили, господин адвокат?

Арбогаст не отреагировал и на это.

Майер, встрепенувшись, затряс головой. Полез в портфель, извлек оттуда книжицу в алом бархатном переплете.

— Шестнадцатый раздел Уголовного кодекса, — начал он, раскрыв книгу на соответствующей странице, — посвящен преступлениям и правонарушениям против личности. И параграф 211 гласит: “Умышленное убийство при отягощающих обстоятельствах карается пожизненным заключением”.

— Что-то я не пойму, что это должно означать, господин Майер. Вы хотите мне объяснить, что я никогда от сюда не выйду? Так, верно?

— Сначала дается определение умышленного убийства. Так называется умерщвление человека, вызывающее самую негативную общественную реакцию. И, если отсутствуют какие бы то ни было смягчающие обстоятельства, и, напротив, наличествуют отягощающие, оно карается пожизненным заключением. Таков закон, и он совершенно однозначен.

— Но я никого не убивал!

Ну, это-то он знал заранее! Просто чертова усталость его доконала. Непроглядная, как сегодняшние небеса. Непроглядная, как вся эта история. И, не исключено, он вовсе не допустил ошибки, воздержавшись от давления на профессора Маула, которой как-никак заведует кафедрой судебной медицины в Мюнстерском университете. Внезапно все прониклись уверенностью в том, что Арбогаст виновен. Адвокат то опускал глаза, уставившись в Уголовный кодекс, то переводил взгляд на Арбогаста, а тот, в свою очередь, смотрел на него неотрывно. И оба словно бы выпали из реального времени. Над Майером взяла верх его странная усталость, сразу же заставившая его забыть, кто он, собственно, такой и что тут делает, тогда как Арбогаст растерялся — и чувствовал свою растерянность и потерянность все сильнее. Если до сих пор он еще надеялся, что будут предприняты дальнейшие юридические шаги, которые смогут облегчить его участь, то сейчас он понял, что процесс, превративший его в убийцу, продолжается и обосновывается в параграфах закона, которые зачитывает ему адвокат. И тут Арбогаст улыбнулся. Улыбнулся, словно поняв своего адвоката, и тот тоже позволил себе с облегчением вздохнуть. Я рад, подумал Майер, и с удовольствием признался бы в этом подзащитному, если бы не моя усталость.

— Читайте-читайте, — тихо и кротко, чуть ли не шепотом подсказал Арбогаст. И тут же, как молния, его пронзила мысль: я одинок. Одинок, и с этим ничего не поделаешь. И только по тому, какой сильной оказалась нахлынувшая на него при этой мысли печаль, он понял, как велика была до сих пор надежда, в которой он не осмеливался даже себе признаться, — надежда на то, что все это в один прекрасный день само собой закончится и рассосется.

— Читайте же, — пробормотал он еще раз.

И Винфрид Майер без обиняков принялся читать дальше:

— “Убийцей называется человек, умертвивший другого из жажды к убийству, из похоти, из алчности или по каким бы то ни было иным низменным мотивам, включая желание совершить или скрыть какое-либо иное преступление, и сделавший это предательски или жестоко, или способом, опасным для жизни других людей”.

— А почему так сложно?

— Потому что особенно негативная общественная реакция вытекает как из самого определения “убийство” или “убийца”, так и из перечисленных в законе отягчающих обстоятельств. Именно отягчающие обстоятельства и превращают насильственное умерщвление в убийство и автоматически влекут за собой применение статьи 211-й. И, напротив, в отсутствие хотя бы одного из перечисленных отягчающих обстоятельств эта статья не применяется. То есть хотя бы одно из них должно быть выявлено непременно.

— Понятно. — Арбогаст все еще улыбался. — Насколько я понимаю, в моем случае отягчающим обстоятельством является убийство Марии из похоти.

— Полегче на поворотах, — пробормотал Манер, закрыв Уголовный кодекс. И принялся, в попытке собраться с мыслями, поглаживать атласный переплет.

— Убийство из похоти, — заговорил он наконец, — может иметь двоякий смысл. Во-первых, сам факт убийства как способ удовлетворить похоть. А во-вторых, удовлетворение похоти иным путем, причем смерть объекта рассматривается преступником как второстепенный и пренебрегаемый фактор. Есть, правда, и третий аспект: если убивают с тем, чтобы вступить в сексуальный контакт уже с мертвым телом. При этом закон полностью абстрагируется от того, достигнуто преступником искомое удовлетворение или нет. Однако я забегаю вперед.