Чтение онлайн

Когда хворь его началась — съ точностью нельзя опредлить. Ближайшій человкъ — жена долго ничего особеннаго не замчала, а когда вглядлась въ мужа, то послдній ужь «задумался». Добрая женщина сильно удивилась, увидавъ, что Гаврил «чтой-то не можется». Часто онъ скребъ себ безъ всякой причины поясницу и имлъ сердитый видъ. Работая, онъ кряхтлъ и длалъ продолжительные отдыхи. Иной разъ и примется за дло, горячо примется, но быстро осядетъ. Идя куда-нибудь, онъ понуро опускалъ голову, никого, повидимому, не замчая. Сердобольная жена разъ предложила ему полчиться, думая, что онъ какъ-нибудь сорвалъ съ пупа, для чего совтовала въ жаркой бан, которую она истопитъ, поставить на животъ горшки. Тому, кто не знакомъ съ медицинскимъ употребленіемъ горшковъ, слдуетъ пояснить, что это нчто врод банокъ для вытягиванія крови, только несравненно дйствительне; человкъ, которому поставили горшки, кричитъ какъ подъ ножемъ. Средство, кажется, убійственное. Но Гаврило не воспользовался имъ. Мало того, онъ вдругъ осердился, вышелъ изъ себя и выругалъ свою старуху, какъ самый послдній солдатъ.

Когда вскор посл этого пришло время вызжать въ поле, Гаврило по привычк отправился копать землю. Весна стояла теплая, влажная. День-два свтило солнце; слдующій день лилъ дождь, потомъ опять стало свтло и радостно. Бывало, Гаврило въ такіе дни оживалъ и весело ходилъ за сохой, вря, что на земл тепло жить… Лсъ зеленлъ молодыми, яркими листьями. По полю поднималась свжая трава; на озимыхъ пашняхъ проглядывала ужь рожь. Гаврило принялся за работу какъ слдуетъ; сълъ кусокъ хлба, выпилъ буракъ квасу, покормилъ мерина, и еще солнце хорошо не засвтило, какъ онъ уже медленно шагалъ по бурьяну. Сначала работа шла успшно, но чмъ дальше, тмъ все тише, тише лошадь съ хозяиномъ подвигались впередъ. Не слышалось понуканья и хлопанья кнута, не выходило слова изъ устъ Гаврилы. И въ пол царствовала тишина, какъ среди спокойнаго моря. Слышался лишь неопредленный шумъ, производимый шепотомъ листьевъ ближайшаго лса и колебаніемъ травы. И все тише, тише тянулись лошадь съ хозяиномъ. Меринъ оглядывался по сторонамъ, улучалъ минуту сорвать верхушку прошлогодней травы и съ удовольствіемъ жевалъ ее; еще немного, и лукавое животное остановилось бы совсмъ, чтобы немного соснуть, пока очнется отъ дремоты самъ хозяинъ. Но хозяинъ не спалъ. Онъ опустилъ голову и безсознательно шелъ за лошадью. Онъ имлъ видъ человка, который глубоко задумался. Гаврило что-то соображалъ.

«Кар-ръ! кар-ръ!» — вдругъ закричала хрипло ворона. Гаврило вздрогнулъ. На лиц отразилось раздраженіе. «Я теб дамъ, подлая!» — крикнулъ онъ, махая кнутомъ. Онъ не врилъ разнымъ сказкамъ насчетъ воронъ, но карканье и видъ вороны теперь почему-то моментально вывели его изъ себя. Онъ заторопился, задергалъ мерина, а когда тотъ съ перваго разу не послушался, заоралъ на него что есть мочи, отчего тотъ дернулъ и соха выскочила изъ борозды. «Кар-ръ! кар-ръ!» — вдругъ опять надъ самымъ ухомъ, но съ другой стороны, хрипло заболтала ворона, отлетла подальше и потыкала носомъ въ комъ земли. Гаврило пришелъ въ ярость. «Кар-ръ! кар-ръ!» — хрипла подлая птица, не унимаясь. Богъ знаетъ, что сдлалось съ Гаврилой; онъ схватилъ съ слпою яростью комъ земли и пустилъ его въ птицу. Онъ принялся ругать птицу, потомъ мерина, потомъ неизвстно кого, безсмысленнымъ наборомъ словъ, и долго не могъ придти въ себя. Только хворый человкъ могъ придти въ такой необузданный гнвъ изъ пустяковъ и вспыхнуть злобой къ глупому животному. Но какъ бы то ни было, а Гаврило въ этотъ день больше уже не могъ работать. Посл страннаго раздраженія онъ ослаблъ и еле-еле тащился по пашн. пока эта немощь, въ свою очередь, не раздражила его. Тогда онъ поспшно собрался и явился, къ удивленію старухи, домой. Нсколько дней онъ маялся съ этою полосой. На другой день, напримръ, онъ попытался похать, но также отчего-то взбсился и съ шумомъ двинулся домой, гд легъ на двор, закрылся шубой и такъ пролежалъ до вечера. На третій день также вернулся. На четвертый совсмъ не похалъ. На слдующій день жена боязливо посылала его въ поле, но онъ отвтилъ:

— Ну, ее къ ляду!

— Да ты очумлъ, что-ли? Разв ужь пашни совсмъ не надо? — удивленно возразила жена.

— А зачмъ ее… пашню-то? Наплевать! — съ невроятнымъ легкомысліемъ сказалъ Гаврило.

Жена была поражена. Да и самъ Гаврило какъ будто испугался своего голоса и застыдился своихъ словъ; не говоря больше ничего, онъ съ шумомъ собрался и поспшно бросился на поле. На этотъ разъ, самъ не зная какъ, кончилъ.

По утвердившейся косности, работы шли своимъ порядкомъ, но ничтожнйшіе случаи приводили Гаврилу въ отчаяніе или въ необузданный гнвъ. Вспомнивъ какую-нибудь работу, онъ поролъ горячку, волновался отъ каждой неудачи, но быстро ослабвалъ, длаясь мрачне ночи, и вслдъ затмъ лаялся со старухой или съ мериномъ. Еслибы кто посмотрлъ на него въ это время, то счелъ бы его самымъ лядащимъ хозяиномъ, подобно Савос Быкову. Разъярившись, онъ стегалъ мерина, гонялъ по двору телушку, разбрасывалъ, куда ни попало, вещи. Иногда отъ его бушеванія стонъ стоялъ надъ дворомъ. Телушка ревла, куры кудахтали, собака лаяла, старуха съ недоумніемъ ругалась, а на двор, какъ посл пожара, разбросаны были: тамъ хомутъ, тамъ кадушка на боку, а посреди всего этого расхаживалъ самъ Гаврило и куралесилъ, вымещая на бездушныхъ предметахъ какую-то боль своей души. Вокругъ жилища его завелся страшный безпорядокъ — кучи сору и навозу нагромождены были противъ самыхъ воротъ; ворота стояли открытыми; хлвъ провонялъ отъ нечистотъ, телга мокла подъ дождемъ на улиц; мерина забывали, и онъ жралъ съ голода прутья березовые.

Но иногда Гаврило внезапно затихалъ. Выраженіе его было тогда мучительное. Онъ пытался заговаривать со старухой, желая высказать ей, что у него болитъ, ему хотлось поговорить съ кмъ-нибудь, чтобы облегчить себя отъ непосильной тяжести, ни съ того, ни съ сего обрушившейся на него, но высказаться толково онъ не умлъ, особенно съ близкимъ человкомъ, съ которымъ пріучаются говорить полусловами и намеками. Именно старух-то своей онъ и не могъ путно разсказать свою хворь. А, между тмъ, самъ сознавалъ, что хворь напала на него и гнететъ немилосердно.

Въ это время онъ ходилъ къ батюшк поговорить по душ. Простоявъ въ воскресенье обдню, онъ прямо пошелъ къ поповскому дому. Батюшка принялъ его сухо, но не прогналъ, а веллъ обождать. Онъ считалъ деньги, собранныя сейчась за крестины и молебны. Сидя за столомъ, онъ съ глубокомысленнымъ видомъ раскладывалъ мдныя монеты, скоро на стол въ порядк разложены были кучки, въ одномъ мст возвышались толстые пятаки, въ другомъ — гривны, подл гривенъ рядомъ тянулись двухкопечныя, а позади всхъ помстились тощія копйки. Пересчитавъ все это тлнное богатство, батюшка нахмурилъ брови и сурово взглянулъ на Гаврилу.

— Ну, говори, зачмъ ты? — строго спросилъ батюшка. Гаврило не могъ сразу найти отвтъ. Онъ тревожно кидалъ глаза на полъ, по стнамъ и на свои сапоги, и въ нершительности перекидывалъ съ одною мста на другое свою шапку, положивъ ее сначала на колни, потомъ на лавку подл себя, и засунулъ ее, наконецъ, за пазуху кафтана. Лицо его къ этому времени уже сильно измнилось, оно осунулось, а въ глазахъ была неотвязная тревога.

— Что же ты мнешься? Говори.

— Я будто нездоровъ. Мн бы по душ съ тобой покалякать… Можно? — заговорилъ Гаврило слабо, но быстро оправился. Батюшка поморщился въ отвтъ на это, однако, приготовился выслушать.

— Я бы передъ тобой все одно, какъ передъ Богомъ. Мн ужь таить нечего, дваться некуда, одно слово, хоша бы руки на себя наложить, такъ въ пору. Значитъ, приперло же меня здорово!

— Что ты говоришь? Разв можно имть такія грховныя мысли? — недовольнымъ тономъ сказалъ батюшка, который еще не могъ до сихъ поръ забыть самоубійства сына.

— Гршно — это справедливо. Потому, противъ Бога. Вотъ я и пришелъ насчетъ души поговорить… Болитъ у меня, прямо надо сказать, душа, тоскую, а объ чемъ, объ какихъ случаяхъ, того не знаю… Дивное дло! Жилъ-жилъ, все ничего, а тутъ вдругъ вонъ куда пошло!… И хотлъ бы дознаться, отчего это бываетъ?

— Какъ же она у тебя болитъ, душа-то?

— Да такъ, самъ не знаю, въ какомъ род… А вижу, что главная сила въ душ. Отчего это бываетъ?

— Тоска, говоришь?

— Не одна тоска, а все. Иной разъ ску-учно станетъ и до того ужь дойду, что самъ какъ есть не въ своемъ вид…

— Трудись хорошенько. Скука происходитъ отъ праздности, — посовтовалъ батюшка,

— Такъ вдь я допрежъ этой пакости не отлынивалъ отъ работы, и сейчасъ бы радъ работать, да не могу. Скучно! Тошно мн смотрть на все… И радъ бы приспособить себя къ длу, а, между прочимъ, скучно… Отчего это бываетъ?

— Отъ различныхъ причинъ бываетъ, — многозначительно отвчалъ батюшка, но въ полной мр недоумвая.

— А то случается, что я все думаю разныя мысли, — продолжалъ Гаврило.

— Какія же мысли?

— Да мысли-то, по правд сказать, не настоящія, а все больше предсмертное мн приходитъ въ голову…

— То-есть какъ это предсмертное? — спросилъ батюшка, поблднвъ и съ сердцемъ.

— Да такъ, о смертяхъ, вишь, я все думаю, — пояснилъ Гаврило.

— Дуришь, я вижу, ты!… Что же ты думаешь?

— Разное. Живетъ, напримръ, около меня Василій Чилигинъ, колотится кое-какъ со дня на день, по зимамъ мерзнетъ, а то такъ по два дня безъ пищи ходитъ… Я и думаю: скоро-ли же Чилигинъ кончится?

Батюшка неодобрительно покачалъ головой.

— Или, напримръ, Тимоей Луковъ. Домъ бросилъ, жена убгла отъ него, а онъ безобразничаетъ… И думаю я: лучше бы Тимошк помереть!

— Это, братъ, гршно, зла желать ближнему, — возразилъ батюшка строго.

— Самъ вижу, грхъ, а не могу… Вижу котораго, напримръ, человка и думаю: «зачмъ ты живешь?» И про себя у меня такія же мысли. Длалъ бы, работалъ бы съ удовольствіемъ, а не знаю, что къ чему… Потому я и спрашиваю, какъ бы хворь эту вывести?… Очень она меня убиваетъ!