Чтение онлайн

Почтили деревенские святцы благовестников весны — грача, жаворонка, пигалицу-настовицу, воздали должное лисе и зайцу, отвели медведю вотчину, — за серым, что ли, черед? «Любо не любо, а на волке своя шуба», — говорилось простецки, с наивной прямотой, да мысль заключена глубокая.

В одном лице скотопас и волчий пастырь: через Егорья проповедовалось право на жизнь всего сущего. Понятно, этим не избавлялись хищники от преследования. Другую, нравственную, цель ставили деревенские святцы — едино высокой человечностью можем мы подняться над природой.

«Все зверье у Юрия под рукой», поэтому выпадает милостивцу на волка садиться, верхом пути-дороги мерить, дабы скорым вмешательством оборонить добро и в наказанье злу разослать волчьи стаи.

Ходили встарь легенды про то, как волк бел, в сиянье святом, пречудном, примчал раз в поместье и барину-пакостнику, гораздому девок портить, горло вырвал.

Качали мужики головами, перемаргивались:

— Волк? Белый?

— Светлый! Не пикнул барин-то…

— Ну дак: «что у волка в зубах, то Егорий дал»!

С Севера пришло присловье: «без скота нет житья». Однако «скотина водится, где хлеб родится».

Хлеб — скот — пахарь… Золотое ковалось кольцо: человек — земля — жизнь!

Снег не сошел, что бывало у нас накануне Егорья, а детвора бегала вокруг изб с конскими и коровьими боталами, шаркунцами, колокольчиками для овец. Подражая Карюхам, комолым и рогатым Красулям, ребятня взбрыкивала — по деревне звон. Снег, холод пугнуть кроме них некому!

Тепло, тогда праздник по полному раскладу, с утра по позднюю ночь.

Молодежь, подростки, приодеты, холщовые сумки через плечо, затемно грудились ватагами.

Егорьевский обход дворов как бы повторял песенно Коляду. Разумеется, если обряд был в ходу, не сошел на нет.

Перед воротами, под окнами кричали обходчики:

Спозаранок скутана печь: жар в загнет сгребен, устье заслоном заставлено, труба закрыта. В кути под холстиной «отдыхают» пшеничные пироги, ватрушки, загибеня-тресковик, у загнета скворчит саламата, булькают наваристые щи.

— Андели мои просужие, чем вас и одарить, — засуетится стряпуха. — Ужо сметанки вынесу… Кринку токо верните!

В каждом доме ждут часа желанного.

— Выгоняют… — вбежит мальчонка, запыхавшись. — Мам, выгоняют!

Хоть на обогрев, да потребно скот выпустить из хлевов: истосковался за зиму по волюшке.

Иконами благословляли коров — отчеством Власьевных, лошадей — Юрьевичей. Подносили буренкам хлеб с солью на печной заслонке: запомните чад родного очага, с пастбища возвращайтесь доиться, в лесу не ночуйте. Скормить хлеб, сбереженный от Чистого четверга, значило «запереть волчью пасть замком».

Пестрели улки-проулки яркими сарафанами, передниками, полушалками.

Гомон, топот, мычанье.

Реют с визгом ласточки: прилетели, ведь «Егорий и касатку не обманет!» Взапуски горланят петухи…

Состоялось ли шествие скота на выгон, погода ли помешала — Егорий искони чествовал гуртоправов.

Отношение деревни к ним отличалось двойственностью. Труд скотных пастырей оплачивали щедро, для вологжан, архангельцев пастушество числилось в выгодных отхожих промыслах: работа с Егорья до Покрова давала семье прожиток на год. Общество обеспечивало пастуха одеждой, кожаной обувью, он кормился по дворам: чего пожелает к столу — нет отказа.

Тем не менее свои не шли в пастухи, нанимались пришлые, со стороны.

Обязывался скотопас к зарокам: нельзя стричь волосы, ломать березу и можжевельник, перепоручать кому-либо посох и рожок, зорить птичьи гнезда и тому подобное. Возбранялось ему знаться с выпивкой, носить из лесу на продажу грибы, ягоды, раскладывать костры, кроме положенных мест, и многое другое.

Важнейшее требование на Севере было, чтобы пастух владел «оберегом», «книжкой» — рукописью заклинаний на сохранность стада от падежа, воровства, потрав. Он вознаграждался вдвойне, коль умел совершать «обход»: молча или с нашептываниями оберега замыкать пастбище, в углах его возжигая крошечные костры-теплинки, таская за собой какой-нибудь железный предмет, и тем создавать незримое, неодолимое ограждение перед медведями широколапыми, волками рыскучими, змеями, гадами ползучими. Оберег пастухов Тотемского уезда упоминал монахов, попа с попадьей — словом, тын железный, огненная река перед любым, кто покушается на овечек, на коровушек.

В глуши тайги ограничивались обходом, скот пасся без надзора за осеками, по лесам, болотам. Жители Беломорья, летом промышлявшие рыбу, порой коров прихватывали с собой на тони и становища.

А в Костромской губернии, владей пастух игрой на рожке, ни о каких книжках с него не спрашивалось.

Пастухи охотно подпускали мороку, якобы с лешим у них уговор.

Известно, один ловкач больше по улицам шлялся, чем пас. Стыдили его, усовещали, проныра ухмылялся:

— За меня зайка робит.

Точно, к коровам он выпускал ручного зайца — подпаском, что ли?

Среди пастухов немало было отменных профессионалов, знатоков лечебных трав, болезней скота. Они передавали по наследству ремесло, не всякому доступное и прибыльное.

О Власьевных поведали, затронем Юрьевичей.

Холились кони, чистились на показ, в водоемах их купали, выводили к церкви в сбруе праздничной. После молебна священник кропил лошадей святой водой.

Вечером зазолотится небо, белые пухлые облачка, наплывая к горизонту, румянятся и тают, стихает щебет ласточек, гомон грачей вокруг берез, но с угора звонки переливы девичьих голосов по-прежнему:

Да уж снаряжены: в косах ленты, парчовые кокошники в бисере, перламутре, кофты шелковые, сарафаны своетканые!