Чтение онлайн

Все время постукивают топоры в деревне: мужики строят и ремонтируют избы. Алексей Петрович говорит, что дело это, конечно, нужное, однако следует навести здесь порядок, составить план жилищного строительства, соблюдая очередность, и чтобы строили и ремонтировали не всем сразу, а наиболее нуждающимся, в порядке очереди, причем и колхоз здесь должен помогать. Колхозники соглашаются. Я спрашиваю, как же это так: столько у них плотников да кирпичников, а избенки очень уже незавидные, да и те в разные стороны валятся. Колхозники отвечают, что плотники и кирпичники у них знаменитые, всю округу обстроили, и Рыбнинский консервный завод весь сложен из выжженного ими кирпича, а вот сами действительно допустили себя до того, что жить негде.

Взяв с собой председателя и попрощавшись с нашими собеседниками, мы едем в Филиппово смотреть скотные дворы колхоза.

Мягкая и горячая пыль проселка, спелые овсы с золотистыми на солнце метелками, чуть красные у корня. Холмы. Выгоревшие склоны, оврагов. Две церкви, два порядка изб вдоль дороги. Выгон, и возле большого оврага несколько деревянных сараеобразных построек с распахнутыми, повисшими на одной петле воротами, с торчащими стропилами раскрытых крыш, со сгнившими венцами, а то и просто дырами в стенах. Это — скотные дворы. Возле телятника, за изгородью, девушки кормят чахлых телят, тонконогих и печальных. В остальных дворах пусто: скотина в поле. Мы хотели было войти в один из дворов, но этого нельзя сделать, так как в темных и вонючих этих зданиях, наполовину развалившихся, земляные полы чуть ли не по колено в истоптанном копытами, мокром навозе. Кучи навоза лежат и у ворот. Впервые, пожалуй, вижу я такое мерзостное запустение. Как тут зимовала скотина! Здесь так холодно и сыро, навозу накопилось так много, что и сейчас, в конце августа, когда скотина весь день в поле и стоит нестерпимый зной, навоз все еще не высох. Судить нужно за такие дела!

От небольшого домика к нам поспешно идет высокий, дочерна загорелый черноволосый мужчина в черной кепке, синей, в белую полоску, рубахе, с голозадым годовалым мальчуганом на руках. Глаза у него пронзительные, сверлящие. Он здоровается. Алексей Петрович спрашивает его, не заведующий ли фермой он. Но тот отвечает, что работает молоковозом. Вместе с нами осматривает он дворы, пристально поглядывая на нас. Алексей Петрович вздыхает, потом, не выдержав, говорит: «Что же вы это, мужики, как же вы допустили такое?» Молоковоз со злостью отвечает: «Это не мы, а вы допустили, мы гнать его хотели, председателя нашего, мы сколько раз и просили и требовали: уберите его от нас, а прокурор приехал на отчетное собрание и стал грозить: головы полетят!.. Так и сказал: „Мы знаем, тут кое-кто против председателя, так пусть знают: головы у них полетят“. Нет уж, это вы допустили», — чуть спокойнее заканчивает молоковоз.

Идем к домику. Две здоровенные девушки, доярки, подходят сюда с полдён, неся по две бадейки с молоком. В колхозе всего тридцать дойных коров. Четыре эти бадейки — две трети полуденного удоя. Девушки, видать, толковые, смышленые, однако не очень разговорчивые. Все же, когда молоковоз заводит речь о бывшем председателе, они вставляют иной раз слово. Они рассказывают, что не только ничего не получали на трудодни, но даже свое, бывало, несут из дому: соль, чтобы прибавить в пойло, керосин для освещения, дрова, чтобы не холодным поить телят. Просят, бывало, у председателя, а он — то пообещает, да забудет, то скажет, что в кладовой нет, а работать ведь надо и скотину жалко…

Новый председатель, несколько удрученный, хотя обвиняют не его, а предшественника, но сознающий, должно быть, как трудно будет ему завоевать доверие, говорит: «Вы приходите, девчата, я выпишу соли, есть в кладовке соль». Доярки отвечают, что теперь не надо уже: скотина весь день в поле, там она и пьет, зачем ей теперь соль. Алексей Петрович говорит, что соль и теперь нужна — лизунец, — что нужно взять ее и положить кусками в кормушки, скотина будет лизать и пить станет охотно, да и есть с удовольствием. Девушки смотрят на него во все глаза. Он, видя их недоумение, говорит, что ведь и они не станут' несолёное есть, спрашивает, слыхали ли они про лизунец. Девушки отвечают, что слыхать-то слышали, но только ихние коровы не приучены лизать соль. Видать, лизунец им представляется чем-то таким далеким от их повседневной практики, чем-то таким, существующим только в книжках и на плакатах, которые, конечно, не для них писаны, что они подозревают приезжего начальника в желании посмеяться над ними.

Подходит высокая и худая пожилая женщина — приемщица молока. Она поспешно отпирает домик, достает бидоны и мерки, сливает молоко из бадеек в мерку, потом льет его в бидон через желтоватую, застиранную, должно быть, марлю. Алексей Петрович говорит, — что марлю бы надо сменить, а женщина виновато и как-то приниженно отвечает, что марля чистая. «Вы не думайте, — оправдывается она, — я ее каждый день стираю, а что желтая, так это оттого, что в холодной воде стираю, воду-то нагреть не на чем, в домике этом печки нет».

Разговор о лизунце, и желтая эта марля, и приниженный тон женщины, и даже мусор в молоке, вполне естественный, поскольку доили в поле, на полднях, — все это вызывает представление о безысходной, берущей за сердце бедности.

И все же отсеиваются из впечатлений этого дня другие, более стойкие черты, характерные для нашего времени: внимательный, негромкий, без тени командирского окрика голос секретаря райкома; совестливый и по-хозяйски рассудительный молодой председатель колхоза; наконец, сами колхозники — не впавшие в тяжкий грех равнодушия, оживленные, любопытные ко всему тому новому, что всего лишь несколько дней назад пришло к ним в колхоз, заявило о себе убранной в срок рожью, гудением триера у амбара, перестуком топоров, листками блокнота председателя, исписанными тесными строчками планов… Вот это, и смутившаяся желтой марлей пожилая приемщица молока, и даже злость молоковоза — вот это и представляется мне добрым предзнаменованием, сулящим значительные перемены.

Серое, пасмурное утро. Изредка срывается мелкий дождик. Часу в восьмом приезжает райкомовский шофер, Петр Николаевич. У крыльца собирается народ, — прощание, пожелания, приглашения приехать снова. Наконец, усевшись в «Победу», трогаем в сторону Москвы.

Всю дорогу Петр Николаевич рассказывает разные разности: об Иване Федосеевиче, об Алексее Петровиче.

С Иваном Федосеевичем они земляки, соседи, оба из Угож. Оказывается, в молодости Иван Федосеевич был грозой всей округи: выпьет, бывало, засучит рукава, идет огромный, здоровый, рукастый… Все от него разбегаются: мол, Ванька гуляет. Тогда дрались кольями, а Иван выходил на противника с одними кулаками. Потом он пить бросил, остепенился, сейчас не пьет, хотя может выпить много. Рассказал Петр Николаевич об удивительной принципиальности Ивана Федосеевича, о том, как он родную дочь под суд отдал. Она работала в лавке, и случилась у нее недостача. Отец, конечно, мог бы внести недостающие деньги, благодаря его авторитету дело замяли бы, но он из принципиальности не захотел; так и отсидела дочь положенный срок. Вспомнил Петр Николаевич и о том, как Иван Федосеевич построил в Стрельцах дом для своей второй жены: первая-то выгнала его из дома. Лес для дома он сплавил в Стрельцы по реке, не взял в колхозе ни лошадей, ни машину, на что в подобных случаях имеет право любой мало-мальски работающий колхозник. И сплавлял-то он его потому, что уж сплав все запомнят и не станут говорить, что колхозники возили ему лес. И плотников он нанял в городе: ни один колхозник к бревну не прикоснулся. Но жить ему в этом доме не пришлось: мать этой женщины так и не разрешила дочери взять к себе в дом Ивана Федосеевича. И еще рассказал Петр Николаевич, как шел однажды Иван Федосеевич в райком, зацепился где-то и вырвал кусок из полы пальто; он хотел было пройти в таком виде к Алексею Петровичу, но секретарша, ужаснувшись, предложила ему зашить полу. Иван Федосеевич легонько отстранил ее, сказав: «Ничего, Федосеича знают».

Во всех этих рассказах угадывается творимая легенда.

Рассказывает Петр Николаевич и о своем «хозяине», о том, как «учил его». Он говорит, что и всех предшествующих секретарей, которых возил за семнадцать лет работы в райкоме, тоже приходилось ему учить. Алексей Петрович приехал сюда из рай-она, где ни лука, ни цикория, ни зеленого горошка не знают, там основное — лен. А лук ведь очень сложная культура. И вот Петр Николаевич возил с собой образцы лука различных генераций: севок, выборок, товар, матку. Держал он их в маленьком багажнике, и как только они с Алексеем Петровичем выедут за город, тот говорит: «Ну, Петр, доставай, учи…» Много говорит Петр Николаевич о щепетильной честности Алексея Петровича. В Райгороде с иными продуктами трудно, но Алексей Петрович не пользуется никакими преимуществами в снабжении, — за сахаром, за крупой или маслом жена его стоит в очереди наравне со всеми; а если, скажем, не достанется ей сахар, то и чай пьют без него. В колхозах, во время поездок, Алексей Петрович ни у кого не ест, — разве что у Ивана Федосеевича, — целый день так и ходит не евши. Только по дороге из одного колхоза в другой они остановят в поле машину и поедят, что кто захватил. Когда Алексей Петрович начинал здесь работать, был такой случай в одном колхозе. Приехали они, Алексей Петрович пошел с председателем по своим делам, а Петр Николаевич отправился покуда в сад, поесть вишню. Когда он вернулся к машине, видит— внизу, у заднего сиденья, стоит корзина с ягодами. Он подумал, что она принадлежит Алексею Петровичу. Потом пришел Алексей Петрович, сел, поехали. Отъехали они немного от села, Алексей Петрович спрашивает: «Петр, ты где вишню взял?» Тот отвечает, что это не его вишня, что это, он думал, Алексея Петровича вишня. Алексей Петрович велит поворачивать, возвращается в колхоз и спрашивает: кто это по ошибке поставил корзину с ягодами к нему в машину, чья это корзина? Хозяина, понятно, не нашлось. Тогда Алексей Петрович, ничего не говоря, отнес корзину в детский сад и отдал вишню детям.

За разговорами мы и не заметили, как приехали в Москву.