Чтение онлайн

Много людей только об этом и мечтают.

А он просто не умеет делать ничего другого. И каждый день благодарит всех богов, придуманных людьми, – впрочем, как знать? – за то, что дали ему возможность жить своим пером, пусть и трудно.

Вот только в последние семь часов всё встало с ног на голову. Реальность стучится в двери его воображения, вторгается в него, проникает ядом в его кокон. Взрывы и тянущийся за ними шлейф ужаса повсюду, стоит ему прекратить писать. Но и когда он приникает к клавиатуре, они не оставляют его в покое. Они хотят, чтобы он рассказал о них. И история, которую он замыслил, отступает под их натиском. Ее персонажи деформируются. Трансформируются. Гвенаэль не может вновь вдохнуть в них жизнь.

Быть может, смена обстановки и вправду пойдет ему на пользу? Он возьмет с собой распечатанный черновик текста, чистую бумагу и полный пенал. Вернется к сути, к руке, записывающей мысли. И потом, на побережье он выиграет несколько лишних часов, чтобы закончить историю; это не роскошь, а необходимость.

Потому что эту историю он твердо решил дописать, даже если никто ее не прочтет, даже если это будет последнее, что он сделает перед смертью, всё равно он пойдет до конца. Он должен пойти до конца. Он не может оставить своих персонажей, бросить их на произвол судьбы, предоставить самим себе, не зная, что с ними станется.

Начать книгу – значит взять на себя ответственность ее закончить.

Так он всегда видел свое ремесло. Его единственное требование. Рассказать лучшую историю, на какую только он способен, и завершить ее во что бы то ни стало, какие бы трудности ни пришлось для этого преодолеть. Это неписаное правило он никогда не нарушал. И перспектива собственной смерти тоже не заставит его это сделать. За минувшие годы он не раз убивал персонажей, и в каждом из них была частица его «я». Он освоился с мыслью о смерти. Она его не пугает – или совсем чуть-чуть. Его страшит другое: что он не узнает, чем кончится его роман, какая тайна кроется в конце пути – тайна, которую он уже знает, но должен сам открыть заново. Это куда более невыносимо, чем лишиться жизни.

– Конечно, я поеду, – тихо говорит он. – Я поеду с тобой.

При этих словах плечи Сары неуловимым движением расслабляются.

– Хорошо, – только и говорит она.

Ч – 229

Три часа утра.

Стоя в дверях погруженной в темноту спальни, Валентин смотрит на лицо спящей матери. Такое спокойное. Такое исхудавшее. Он не понимает причин ее медленного умирания. Она всегда была хрупкой. Депрессия, говорили врачи и прописывали ей кучу лекарств, от которых она только тупела и мало-помалу переставала быть собой. Но вот уже год, как она их больше не принимает.

Она часто говорила ему, что он – ее сокровище и единственная связь с жизнью, что только ради него ей хочется держаться. Ребенком он гордился, что имеет для нее такое значение. Потом постепенно начал чувствовать, как груз этой ответственности давит на плечи. Без него она умрет, понял он. И остался с ней. Роль любящего и внимательного сына далась ему легко. Роль его жизни. Даже в первые годы учебы, когда череда друзей и подруг призывала его к независимости, он устоял.

Мать между тем уговаривала его отделиться: «Сколько можно держаться за свою старуху мать, ступай, живи своей жизнью, дай мне вздохнуть спокойно! Ты до седых волос намерен оставаться со мной? В мое время мужчины покидали семью в восемнадцать лет. Максимум. Тебе уже за двадцать, Валентин!»

Он нашел компромисс. Снял квартирку на другой стороне бульвара, на паях с двумя сокурсниками. Но жить с чужими ему было тягостно. И подвернулся случай: один друг как раз освобождал просторную светлую студию, в которую Валентин просто влюбился, с большой мансардой и стеклянным потолком, наклонным, как крыша теплицы. Он нашел компанию, готовую выступать поручителем для таких, как он, не имевших родственников со стабильным финансовым положением. Собственника его досье устроило. И он с тяжелым сердцем переехал на другой конец Парижа.

Мать была счастлива и стала позволять себе новые удовольствия. Даже записалась в хор, о чём давно мечтала. Она чувствовала себя хорошо. Или притворялась, играла роль. Валентину хотелось ей верить, он принял ее игру и уверял, что счастлив, как будто это было первым шагом к тому, чтобы стать счастливым на самом деле. Крепко в это поверив, он убедил себя, что черные годы остались позади.

Звонок из больницы Сент-Антуан будто душем смыл его иллюзии. Три леденящие фразы: «Месье Валентин Анисе? Ваша мать в больнице, она вне опасности. Вы можете приехать?»

Он приехал.

Мать пыталась покончить с собой. Сосед нашел ее без сознания, когда принес ей покупки.

Два дня Валентин был при ней в больнице, потом привез ее домой. Они не разговаривали. Он не знал, что сказать. Судя по всему, Валентин больше не был ее связующим звеном с жизнью. Его было уже недостаточно. Сам не зная как, он предал мать, не смог соответствовать, и она сделала выбор – решила покинуть его.

– Ты не собиралась оставить мне письмо? – спросил он в лоб несколько недель спустя.

Она ничего не ответила, только посмотрела на него с невыносимо грустной улыбкой. Разумеется нет, она не написала никакой записки. Она ничего ему не оставила, кроме молчания в форме знака вопроса и леденящей пустоты, которую, хоть и еще живая, не могла заполнить. Потому что на вопросы Валентина не было ответа. Была только хроническая неспособность жить, несовместимость с окружающим миром, нутряная, глубинная невозможность столкновения с повседневностью своих мыслей.

Прислонившись к дверному косяку, Валентин потирает нос кончиком пальца. В десятитысячный, наверно, раз ему хочется проникнуть под мамину черепную коробку, чтобы понять, о чём она молчит. У Валентина-то нет депрессии. Он любит жизнь. Отчаянно. Хоть и чувствует в глубине души, что никогда не жил на всю катушку. А теперь, когда к ним катятся взрывы, ему уже не успеть, потому что он останется здесь, с ней, до самого конца. Не сможет иначе. Это закономерный конец их истории – ее, решившейся дать жизнь ничьему ребенку, и его, никогда не имевшего никого, кроме нее, на всём белом свете. Он не скажет ей о взрывах. Защитит ее самого до конца от этой слишком жестокой действительности, которую она больше не хочет знать. И они покинут ее вместе, в едином последнем вдохе. Такую перспективу он себе рисует.

Валентин встряхнулся. Он идет в гостиную и опускается на диван. Он вымотан. Ему не уснуть. Мигалка скорой помощи ненадолго освещает царящий в комнате хаос и удаляется. Валентин собирался вчера вечером навести порядок. Сил не хватило. Да и зачем?

Он просматривает новостные сайты на экране смартфона. Новая Зеландия целиком в серой зоне, как называют журналисты часть мира, уже разрушенную взрывами. Под каждой статьей сотни комментариев. А спутники? – спрашивают пользователи. Почему нельзя получить спутниковые снимки затронутой зоны? Связь потеряна, отвечают журналисты, завуалированно давая понять, что взрывы затрагивают не только поверхность земли, что они происходят и много выше. Откуда они взялись? Любимая гипотеза в сетях – вторжение инопланетян. Впрочем, что еще это может быть? У взрывов нет никакого видимого источника, что предполагает неизвестную науке технологию, и они поражают упорядоченно, методично, не оставляя места случайности.

Тысячи людей пытаются укрыться в противоатомных бомбоубежищах. Во Франции их немного – под Елисейским дворцом, под Домом Радио… – но гораздо больше в Швейцарии, и эту маленькую страну уже берут штурмом толпы беженцев. Надо сказать, что свидетельства тех, кто приближается к стене взрывов – волею обстоятельств они не могут бежать или поддаются самоубийственным порывам, – ошеломляют.

Валентин запускает видео в прямом эфире. Со вчерашнего дня миллионы людей выкладывают их в сеть, чтобы поделиться своими страхами, молитвами, техникой выживания – или смертью. Эти последние видео и ищет Валентин. Они завораживают его. Вибрации пола, передающиеся руке, отчего дрожит изображение, облако пыли, предшествующее оглушительной волне, крики – и резкий, мгновенный обрыв передачи, чернота, ничего, никого.