Чтение онлайн

Первое восхищение — управляющему господину Кадри.

Второе восхищение — нашему надсмотрщику Саадулле.

А третье — надсмотрщику нашего квартала Агагу.

Арафа резко пришел в себя, бросив мечтать. Раздраженный, он произнес: «Когда наконец закончатся эти сказки? Что толку слушать их ночи напролет? Однажды поэт запоет, и ты очнешься, улица страданий…»

С дядюшкой Шакруном творилось неладное. Иногда он произносил громкие речи, будто выступая перед толпой, и тогда говорили: «Это старость!» Иногда ужасно сердился по пустякам или вообще без причины, и тогда опять говорили: «Старость!» А порой он подолгу молчал, даже когда к нему обращались. «Старость!» — говорили люди. Бывало, он нес такую чушь, что слушавшие его восклицали с сочувствием: «Храни нас Бог от такого конца!» Арафа часто участливо наблюдал за ним сквозь оконную решетку. «Почтенный человек, — думал он, — несмотря на рваную одежду и неопрятность. На его изможденном лице отпечатались страдания, пережитые им после того, как прошли времена Касема. Ему не посчастливилось быть современником Касема, жить в справедливости и мире, получать свою долю с доходов имения, видеть, как возводят новые дома за счет имения, а потом стать свидетелем того, как все это прекратилось по приказу Кадри. Несчастный человек! Он живет дольше, чем может вынести. Арафа увидел Аватеф: после того как у нее прошел глаз, ничто не портило ее лицо. Он перевел взгляд с отца на дочь и с улыбкой крикнул ей:

— Напои чаем, будь добра!

Она поднесла ему стакан, а он, чтобы задержать ее рядом с собой, не спешил брать заказ из ее рук.

— Поздравляю, ты выздоровела, роза нашей улицы!

Она ответила с улыбкой:

— Благодаря Всевышнему и тебе!

Он взял стакан так, чтобы коснуться ее пальцев. Она отошла, демонстрируя своей походкой, что она с удовольствием приняла это ухаживание. Можно было предпринимать решительные шаги. Смелости ему было не занимать, но следовало обдумать, что делать с Сантури. Дядюшка Шакрун с дочкой теперь постоянно попадаются на глаза надсмотрщику, который ходит по этой дороге. Шакрун уже не в состоянии справляться с тележкой, поэтому и поставил здесь эту злополучную кофейню. Издалека донеслись громкие голоса. Прохожие обернулись в сторону аль-Гамалии. Из-за поворота появилась повозка с женщинами, которые пели и хлопали в ладоши. В центре сидела невеста, только что побывавшая в бане. Мальчишки с гиканьем подбежали к повозке, повернувшей в квартал Габаль, и прицепились за нее. Тишину то и дело нарушали женские песни, поздравления и неприличные слова, произносимые шепотом. Рассердившись, Шакрун вскочил и закричал громовым голосом:

— Бейте!.. Бейте!

К нему подбежала Аватеф. Дочь усадила и заботливо погладила его по спине, чтобы успокоить. Арафа удивился: неужели у старика видения? Будь проклята старость! Что же тогда с нашим дедом аль-Габаляуи? Он смотрел на старика, пока тот не затих. Только тогда спросил:

— Дядюшка Шакрун! Вы видели аль-Габаляуи?

Не поворачиваясь в его сторону, Шакрун ответил:

— Невежда! Неужели ты не знаешь, что он затворился в своем доме еще до времен Габаля?

Арафа засмеялся, а Аватеф улыбнулась.

— Долгих лет тебе жизни, дядюшка! — сказал Арафа.

— Если бы жизнь чего-то стоила, то и годы бы ценились, — ответил старик.

Аватеф подошла к Арафе, чтобы забрать стакан, и шепотом попросила:

— Оставь его! Он ночью глаз не сомкнул.

— Мое сердце принадлежит тебе, — горячо произнес Арафа и поспешил добавить, пока она не отошла: — Я хотел бы переговорить с ним о нас с тобой.

Она погрозила ему пальцем и отошла. Арафа продолжил развлекаться тем, что наблюдал за играющими на дороге детьми. Неожиданно в квартал Касема явился Сантури. Арафа инстинктивно отпрянул от решетки. Зачем он пришел? Слава богу, он жил в квартале Рифаа, а их защищал Агаг, которого Арафа завалил подношениями. Сантури остановился у кофейни Шакруна. Он уставился на Аватеф и сказал:

— Черный кофе!

Где-то в окне хихикнула женщина. Другая спросила:

— И что заставило надсмотрщика квартала Касема пить простой кофе в кофейне у бродяг?!

Сантури не обратил на это внимания. Аватеф подала ему чашку, и сердце Арафы сжалось. Надсмотрщик ждал, пока кофе остынет, а сам во весь рот улыбался девушке, выставляя напоказ свои золотые зубы. Арафа дал себе обещание отдубасить его где-нибудь на горе. Сделав глоток, Сантури сказал:

— Спасибо твоим прелестным ручкам!

Аватеф и улыбнуться боялась, и нахмуриться, а Шакрун в ужасе наблюдал за дочерью. Сантури дал ей монету в пять пиастров [14] , она сунула руку в карман, чтобы отсчитать сдачу, но тот сделал вид, что сдача не нужна, и, не дожидаясь, вернулся в кофейню своего квартала. Аватеф осталась стоять в замешательстве.

— Не ходи за ним! — прошептал ей Арафа.

— Что же делать со сдачей? — спросила она.

Тогда Шакрун, несмотря на свою немощь, поднялся, взял сдачу и направился в кофейню. Спустя некоторое время он вернулся на свое место, сел и тут же расхохотался. Аватеф подошла к нему и взмолилась:

— Не надо, отец, прошу тебя!

Старик снова приподнялся, повернулся в сторону дома владельца имения и прокричал:

— О, аль-Габаляуи!.. О, аль-Габаляуи!

Из окон и дверей кофеен и подвалов на него устремились взгляды. На его крик сбежались мальчишки. Даже собаки обернулись в его сторону.

— О, аль-Габаляуи! — снова воскликнул Шакрун. — До каких пор ты будешь скрываться и молчать? Твои заветы не соблюдаются, а средства растрачиваются. Тебя обкрадывают так же, как обкрадывают и твоих внуков, аль-Габаляуи!

Мальчишки завизжали, многие стали смеяться, но старик продолжал взывать:

— О, аль-Габаляуи? Разве ты меня не слышишь? Разве ты не знаешь, что у нас происходит? Ты наказал Идриса! А он в тысячу раз лучше надсмотрщиков нашей улицы! О, аль-Габаляуи!

Из кофейни с ревом вышел Сантури:

— Умерь пыл, выдумщик!

Шакрун повернулся к нему и гневно прокричал:

— Будь ты проклят, подлец из подлецов!

Люди с сочувствием прошептали: «Пропал старик!». Сантури приблизился к нему и, ослепленный злостью, ударил Шакруна кулаком по голове. Старик зашатался и чуть не упал, но его подхватила Аватеф. Взглянув на нее, Сантури направился обратно в кофейню.

— Давай вернемся домой, отец! — попросила девушка плачущим голосом.

Арафа подошел, чтобы помочь ей, но старик из последних сил оттолкнул их. Он тяжело дышал, и это было отчетливо слышно, так как все вокруг стояли молча.

— Аватеф, нужно было оставить его дома! — упрекнула ее женщина в окне.

— Я не думала, что так получится, — продолжала плакать Аватеф.

— О, аль-Габаляуи! Аль-Габаляуи! — продолжал взывать Шакрун слабым голосом.

На рассвете в тишине раздались рыдания. А утром люди узнали, что дядюшка Шакрун умер. Случившееся было привычным делом в квартале. Люди Сантури говорили: «Да попадет он в ад! Он вел себя неподобающе, и это погубило его».

— Шакруна убили, — сказал Арафа Ханашу, — как других на нашей улице. И убийцы не скрывают своих преступлений. Никто не посмеет пожаловаться. Не отыщется ни одного свидетеля.

— Ужас! — с отвращением ответил Ханаш. — И зачем только мы пришли сюда?!

— Это наша улица.

— Твоя мать уходила отсюда с печалью в сердце. Проклятая улица и ее жители!

— Но это наша улица! — настаивал Арафа.

— Мы словно расплачиваемся за грехи, которых не совершали.

— Покорность — вот самый большой грех.

— Опыт с бутылкой не удался, — вздохнул Ханаш.

— Получится в следующий раз.

Когда несли носилки с телом Шакруна, за ними шли только Аватеф и Арафа. Всех очень удивило присутствие на похоронах волшебника Арафы, люди стали перешептываться о его неслыханной смелости.